Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 113)

Папа и двое полицейских действительно расставляют все по местам. Один коп фотографирует разбитое окно кухни. Другой говорит с папой о его раздражительности. Спрашивает, бил ли он когда-нибудь нас или маму. Папа врет. Говорит, что нет.

– Он врет, – говорит Брюс.

– Какого хрена ты вообще тут забыл? – чуть ли не рычит на него папа. – Я тебя шесть лет назад прогнал взашей за то, что ты сделал с сестрой!

– Не верьте ни одному его слову, – говорит мама. Она в режиме сосредоточенного спокойствия медсестры приемного отдела скорой помощи – она знает копов, а копы знают ее.

Взрослые уходят беседовать на кухню. Я сажусь на диван, до меня доносятся случайные слова. Собирайся. Бумаги. Развод. Сара. В безопасности. Папа меряет шагами кухню, скрестив руки на груди, слушаясь совета полицейского не шуметь и дать жене высказаться. Я вижу его, только когда он проходит мимо двери. Он не замечает, что я сижу в гостиной. Мама стоит в дверном проеме. Думаю, специально, чтобы я могла ее видеть. Она говорит выразительно и стоит так, словно сейчас в больнице с семьей, которой нужны заверения. Вон. Потихоньку. Собирайся. В безопасности. Сара. Ложь. Брюс. Ложь. Вот та мама, которую знал Эрл.

Папа рычит как крокодил:

– Ты не можешь выгнать меня из собственного дома!

Снова бормотание. Снова спокойная речь полицейских, мамы и даже Брюса. Разгромил дом. Мы были снаружи. Сова Сары. В безопасности. Сара.

– Я ее не бил! – возражает папа.

Я подбираю обломки совы и зонтика с пола гостиной и захожу в кухню.

– Вот что он сделал с моим зонтиком, – говорю я, роняя обличительные обломки на кухонный стол. – А вот что он сделал с моей статуэткой. – Я указываю на осколки керамической совы. Я не говорю им, что он вывернул мне запястье, потому что до сих пор не могу поверить, что он правда это сделал.

Может, поэтому я никому не говорила о мисс Смит и Вики-победительнице-выставки. Может, я до сих пор не могу поверить в то, что видела.

Полицейские стоят посреди нашей крошечной кухни. Они огромные во всех смыслах. Оба ростом под два метра. Оба накачанные, в форме, с пистолетами. На них шляпы, значки и отполированные ботинки.

– Ты эту несчастную сову слепила, когда была маленькая! – говорит папа.

Мама велит мне вернуться на улицу. Я сижу на крыльце и смотрю, как мимо проезжают машины. Я встаю, смотрю на дверной звонок и думаю о десятилетней Саре и о том, как ей на прошлой неделе пришлось звонить в дверь собственного дома. Мне хочется звонить в него снова, и снова, и снова, пока все внутри не сойдут с ума. А может, именно это только что и произошло. Теперь я ничего не могу с этим поделать.

До меня все еще доносятся обрывки разговора изнутри, потому что нас разделяет только дверь-сетка. Полицейские говорят папе, чтобы он переночевал в другом месте. Советуют вести себя благоразумно. Прийти завтра, когда он успокоится. Не думаю, что это хороший совет, честно говоря. Но папа все равно сопротивляется. Полицейские говорят, что могут арестовать его прямо сейчас, а папа говорит, что никому не угрожал. И тут я слышу запись папиных слов, которые он сказал мне всего полчаса назад. Ты просто ребенок. Ты меня не доведешь до того, чтобы тебя ударить. Приведи мать. Это она виновата. Это она разгромила все твои вещи. Брюс все записал на свой телефон. У меня не было ни малейшего желания слушать эту запись, но теперь, когда я ее услышала, у меня мурашки побежали по рукам и в жаркий полдень стало холодно.

Папа с минуту орет на Брюса – в основном неразборчиво, – а потом копы возвращают его в реальность. Один говорит папе уйти и остыть за ночь. У папы в голосе вдруг появляются нотки паники, как будто он наконец осознаёт, что да, все уже случилось, – как будто не осознал в момент, когда крушил мой зонтик, мою сову и дом. Как будто не знает, что он – торнадо. Он говорит, что должен починить окно кухни, которое разбил. Мама говорит, что сама разберется. Что чинила его разбитые окна двадцать шесть лет. Я заглядываю внутрь.

Папа вздыхает и говорит:

– Застрелите меня уже.

– Не говорите так, мистер.

– Почему? Я хочу умереть.