Андрей Морсин – Палеотроп Забавы (страница 8)
– В механизме палеотропа Луна выполняет роль пишущей головки и всегда повернута к магнитосфере Земли одной, рабочей стороной. К слову, Луну испокон веков связывали с мнемоникой…
– А Мнемозину, богиню памяти, изображали с лунным диском или рогами полумесяца, – не дал ему закончить Адам. – Да, на Марсе ваш прибор работал бы вдвое четче, там же два спутника!
– Нет, у Марса слабая магнитосфера, – усмехнулся Забава, – но большинство планет звучат полным голосом.
Адам взглянул недоверчиво:
– Вы так говорите, словно Солнечная система – хор!
– Хор, оркестр – как вашей душе угодно. Да вы и сами упомянули ансамбль и оперу.
– Да, но при чем тут музыка?
Профессор сдался окончательно.
– У слова «тропос» есть еще значение – «гармония, лад». Мир вышел из музыки, как жизнь из воды, – произнес он весомо, – и я не о сольфеджио. Видимый мир – проявленная музыка, невидимый – спящая в нотах Вселенной.
Дорога впереди была пуста, но Адам сбавил скорость:
– Так вот зачем вам клавиши! Вы подобрали ключ с помощью… – его щеки снова покрылись румянцем. – Да-а, недаром «архи-мед» по-гречески – «высшее искусство»! – воскликнул он с неожиданным энтузиазмом. – Лишь ему это под силу!
Такая чистосердечность умилила Забаву.
– Вы тоже оправдали свое имя, Адам, – сказал он. – Вы первый человек на Земле… кто узнал о моем изобретении.
– Вообще-то я не Адам, а Адамас – Адамас Атлас, – мальчишка взглянул на указатель к посту карабинеров и проехал мимо. – Адам – для своих.
Как в момент запуска палеотропа, звенящий поток пронесся сквозь профессора, моментально снимая остатки нервной дрожи и слабость. Он вспомнил, где видел эти живые глаза – накануне, в новостях. Знания итальянского хватило, чтобы понять беспрестанно звучавшее «russo bambino d'oro». Тогда имя «русского золотого ребенка» сразу отослало все к той же горгоне Медузе: Персей обезглавил змееволосую деву клинком из вечного металла богов, адамаса. Но не только имя, фамилия подростка тоже оказалась созвучна мифу – титан Атлас был братом Прометея, принесшего людям огонь знаний. Только в упомянутой связи возникал не сын Иапета и Фемиды, а отец паренька, титан инвестиционный, и такой поворот физика озадачил.
Машину тряхнуло на выбоине, и кабину залил праздничный звон мандолин, гремевших «Abbalatti».
Забава отметил эту солидарность с ним универсальной музыки и убрал звук.
– Так что же случилось, Адамас? – спросил он, скрывая озабоченность своим открытием.
– Адам, – мальчишка принял правее, пропуская грузовик с овцами. – В Сиракузах на спор сбежал от опекунов. По дороге – желтый фургон: надели мешок на голову, ночь продержали в винном погребе. Постоянно туда спускались – все им было мало. Так что с виноградом вы их четко протелепали!
– И что они от вас хотели?
– Не от меня, от отца. Сами догадайтесь, что…
– А зачем вас привезли на развалины?
– Так я сам туда забрался, когда сбежал, – Адамас обезоруживающе улыбнулся. – Еще удивился, какая знаменитость под боком, даже читал что-то…
– А-а, так вот… но как же вы сбежали?
– А они в один из заходов дверь не заперли.
«Феноменальное везение», – подумал профессор, без отчета, на чей счет мысль.
– Так куда вам, в полицию или консульство? – спросил так, словно сам сидел за рулем.
– Знаете, Архимед Иванович, – Адамас был серьезен, – я бы предпочел пока остаться с вами.
Возможно, это был тот самый случай, когда пережитая опасность сближает чужих людей, делая их чуть ли не родственниками. Или так проявила себя аура палеотропа. Но Забава во всех поступках руководствовался здравым смыслом.
– Вы должны понимать, Адамас… – начал он вдумчивым тоном.