Алмаз Эрнисов – Опознание невозможно (страница 11)
Он явился с этой головной болью в контору судебно-медицинского эксперта в подвале медицинского центра Харборвью, где его ждал доктор Рональд Диксон.
Харборвью, где шло бесконечное строительство, располагался на самой вершине холма Пилл-хилл, откуда открывался изумительный вид на залив Эллиотт-бэй и башенные краны Порт-аторити, разгружавшие контейнеровозы. Припарковаться где-нибудь поблизости от Харборвью было решительно невозможно. Болдт занял одно из двух свободных мест, предназначавшихся для судебно-медицинских экспертов, и выложил на приборную панель табличку с надписью «Полицейский при исполнении». Сентябрьский воздух прогрелся до шестидесяти градусов по Фаренгейту. Под яростными лучами солнца Болдт невольно поежился. Студентка колледжа проскочила перекресток улиц Алдера и Бродвея на роликовых коньках. Несколько строительных рабочих остановились, провожая ее взглядами. На ней были синие обрезанные джинсы с дырами. Болдту она показалась слишком молоденькой, чтобы учиться в колледже.
Иногда круглое лицо Дикси выглядело совершенно по-азиатски – с широко посаженными глазами и носом, сплющенным в домашней игре в футбол. В его глазах светился ум. Стоило бросить на него один-единственный взгляд, и вы сразу чувствовали, что под этой оболочкой скрывается мощный, оригинальный ум. Дикси вышел из-за письменного стола и уселся за маленький столик для совещаний, принявшись чистить свои безупречные ногти ювелирной отверткой. Он скривил губы, что должно было означать улыбку, и кивнул на пластиковый пакет для улик, лежавший на столе.
На стене в рамочке висели плакат с анонсом пьесы Шекспира «Два джентльмена из Вероны» в постановке драматического театра Сиэтла и черно-белая фотография, на которой молнии ударяли в ночную Космическую Иглу. Болдта всегда гипнотизировала эта фотография, такая в ней чувствовалась мощь природы. На стенах, кроме того, была парочка карандашных рисунков – лошади и хижины, – напомнившие Болдту о Зейне Грее.
Болдт внимательно рассмотрел содержимое пластикового пакета: почерневшую кость размером три на три дюйма.
Дикси сказал:
– Это с места пожара, который случился тогда ночью.
С момента поджога дома Дороти Энрайт прошло уже несколько дней. До настоящего времени Болдт еще не знал, кто из его отдела работал над этим делом. Он глубоко вздохнул и напомнил себе, что ему предстоит еще многое узнать о пожарах.
– Это все? – спросил сержант.
– Все, что заслуживает внимания, – ответил Дикси, ковыряясь отверткой под ногтем большого пальца. – Обычное дело, когда после пожара остается позвоночник и таз. Это – часть тазовой кости. По тазу можно определить пол. Позвоночник позволяет узнать возраст. Видишь обызвествление с внутренней стороны? – спросил он. Болдт показал. – Правильно. Оно указывает на возраст. Это был не подросток. Вероятно, ей было уже больше двадцати.
– Ей? – поинтересовался Болдт, у которого по спине побежали мурашки. Ему еще предстояло разбираться с бумагами, чтобы найти подтверждение слов Уитта относительно свидетеля.
– Все, что мы можем сказать тебе: это почти наверняка была женщина. Помимо этого, боюсь… – Он умолк. – Мы тщательно просеяли пожарище. Тем же занимался и начальник пятой и другие инспекторы, которые помогали ему. Вообще-то я ожидал большего, – признался он, угадав следующий вопрос Болдта. – Пальцы рук или ног, лодыжки, запястья, все они сгорают достаточно быстро. – В его изложении это звучало, как список покупок, которые необходимо сделать в супермаркете. Болдт представил себе женщину, сгорающую заживо. – А вот бедро, позвоночник, таз… в зависимости от того, как она упала, этим частям тела требуется определенное время, чтобы поджариться, и еще большее – чтобы превратиться в пепел.
– Время или температура? – спросил Болдт.
– Степень разрушения является продуктом обоих факторов.
– Там было жарко, – сообщил ему Болдт. Как ему и советовали, он побеседовал с людьми из Управления воздушным движением. Первая волна пламени поднялась в ночное небо на тысячу сто футов. Еще никогда при пожаре дома не наблюдалось такого феномена. Это был своего рода рекорд, к которому Болдт, впрочем, не желал иметь никакого отношения.