Агустина Бастеррика – Нечестивицы (страница 21)
Я вспомнила также Цирцею. Но не могу сейчас о ней писать, ибо это больно. Слишком больно.
(Должна ли я радоваться, что пережила голод и годы, когда входила в банду хищных детей, детей-пираний, свирепых, безжалостных? То были сироты, которые не могли доверять взрослым. Дети-тарантулы, научившиеся охотиться на крыс, кошек, птиц. Должна ли я испытывать вину за украденную пищу, за людей, которым причинила боль? Должна ли наказывать себя за убитых?) Если обнаружат эти листки бумаги, мне будет безразлично, прочтут ли о моих страданиях и злодеяниях. Сейчас я пишу эти строки соком цвета индиго из ядовитых ягод. Пока что это не какой-то альманах, а всего лишь разрозненные страницы.
Я выпила кофе и заплакала оттого, что оказалась здесь, в этом месте, в безопасности, но без друзей. Со Священным Братством. Лурдес с ненавистью взглянула на меня, ведь я не пролила тогда слёз, которые увенчали бы её успех окончательно. Подошла Сестра-Настоятельница и положила руку мне на плечо. Я не посмела прикоснуться к ней, но посмотрела на неё с благодарностью, как и подобает вести себя с Сестрой-Настоятельницей. Лурдес опустила глаза и принялась сердито жевать пирог, ведь она была любимицей Сестры-Настоятельницы. Лурдес понимала, что означает этот жест, все мы это понимали.
Цирцея. Моя волшебница.
Когда стало совсем поздно, я вышла из кельи босиком, чтобы пройти неслышно, скрываясь по углам, сливаясь с темнотой. Добралась по коридорам до Убежища Просветлённых. Конечно, я понимала, что рискую, но остановилась перед чёрной деревянной дверью и осторожно прикоснулась к пёрышкам вырезанного на ней соловья. Вообразила, что меня причислили к Просветлённым, и закрыла глаза, прижав голову к двери. Я пыталась прислушаться к отзвуку в выемке, созданной мастером, вероятно, столетия назад. Не открывая глаз, сосредоточилась на ощущении внутреннего хруста, расширения и сжатия целлюлозы, тканей древесины. Того немого вскрика дерева, который раздался в момент, когда его рубили. Как неслышный укус какого-то насекомого. Но я ничего не услышала. Там никого нет, подумала я, и в этот момент кто-то заговорил. Это был Он, Его голос казался тёмно-синим, цвета летящих ласточек, которые появлялись весной и гнездились под крышей нашего дома, того самого, где я была счастлива, но теперь не существующего. Этот звук весьма отличался от того, который Он издаёт у алтаря, где проповедует голосом священного отряда, благословенного легиона, с завываниями; голосом, способным одинаково очаровывать и причинять боль. Услышав его у самой двери, я убежала, но прежде мне почудился тихий прерывистый плач.
Было полнолуние, и его резкий белый свет заливал сад. Трава казалась стеклянным морем, как из хрусталя. Мне показалось, что я вижу тень, движущуюся между деревьями. И вспомнила о призраках монахов:
Во тьме раздался крик. Наверное, птица? Но их осталось так мало. Неужели чей-то плач? Я спряталась за деревом и стала выжидать. Никто не появился. Я вдохнула свежего воздуха и успокоилась, потому что теперь слышался только стрекот сверчков. Далёкий, но постоянный, как надоедливая разящая капель.
Когда я подошла к Башне Безмолвия, увидела, что дверь приоткрыта. И тут же вспомнила, что осторожная и предусмотрительная Лурдес закрыла её, хотя и не заперла ключом. Я вошла и ощутила ступнями ледяную твёрдость каменной лестницы. А ещё грязь, которую не смогли стереть следы Лурдес и её свиты, что-то липкое и ветхое запятнало ступени. Запах затхлости, разложения и сырости ошарашил меня. Непонятно, чего ещё я там ожидала. Какие запахи может издавать башня, возведённая несколько веков назад? Мне померещилось нечто движущееся под лестницей, но я продолжала подниматься (восемьдесят восемь ступенек по спирали). Крышка люка наверху оказалась тяжёлой, и мне потребовалось время, чтобы её открыть. Я поранила руки, но боли не почувствовала. Теперь, когда я пишу эти строки, вывожу буквы осторожно, потому что ручка задевает язвочки от заноз, вонзившихся в мою кожу.