Агустина Бастеррика – Нечестивицы (страница 23)
Я считала её покойницей.
Умершей среди деревьев, в зарослях. Умершей от голода и жажды, от греховной болезни, умершей от печали, опухшей от скверны. Она была мертва, как и многие странницы, добравшиеся из опустошённых, загубленных земель.
Я не знала, что ей и сказать, как отреагировать на её присутствие. И тут она заговорила сама, но её голос не показался мне ни сияющим, ни прозрачным, ни диким, ни сладковатым. Появилось нечто другое: жёлтый взгляд волка вроде тех, что я видела на картинках в брошенных книгах Национальной библиотеки. Слышался грустный и глубокий голос того, кто знает и принимает ужасы, того, кто умеет создавать красоту.
Она поведала, что брела несколько дней, страдая от жажды и голода. А когда увидела стену и углубление под ней, принялась расширять лаз палками и ногтями, поранилась о твёрдую землю и камни, но, даже теряя кровь, копала несколько часов. Она рассказала, что ей удалось проникнуть за стену и пройти через
Свет полной луны проникал через одно из отверстий в каменной кладке Башни Безмолвия. Кожа незнакомки, казалось, излучает огонь изо льда. Она опустилась на колени, сложила руки и стала умолять меня запретной фразой. Я грубо развела ей руки и отвесила пощёчину. «Никогда, – вскричала я, – больше никогда не упоминай ни ложного Бога, ни его фальшивого сына, ни неправедной матери, и тут тебе вовсе не монастырь! Это Обитель Священного Братства, где находится Убежище Просветлённых. Тебя здесь могут сжечь, могут похоронить заживо», – шепнула я. И тут же поняла, что прикоснулась к ней, а ведь она может быть заражена, но я совершила ещё один бессознательный поступок – приложила руки к открытому рту, чтобы скрыть отчаяние. Я сделала три, восемь шагов, отдаляясь от неё, но она всё приближалась, шепча фразы на чужом языке. Я умоляла её остановиться, сказала, что она, должно быть, заражена и что я помогу ей при одном условии: только если она последует моим указаниям. А также предупредила, что она должна говорить лишь на языке Обители Священного Братства.
Послышалось пение, крик или плач; я взглянула на небо и заметила, что рассвет уже близок. Она умолкла, а затем обняла себя, будто ей стало очень холодно или она пытается защититься от того, что я ей выскажу.
Из тьмы Башни Безмолвия я заявила, что это именно я нашла её и нам нужно сохранить это в тайне; что я проявила милосердие, не убив её, что я оставила её там на выживание и что ей придётся провести в башне ещё один день, а также что я принесу ей воды и чего-нибудь поесть. Но если её заметят, то могут убить.
Не бросай меня,
я боюсь.
Она умоляла меня своей полупрозрачной волчьей желтизной. Увы, я прекрасно понимала, что жалость подобна бесшумному динамиту, заложенному в твоём сердце, и, когда он взрывается, уже нет возможности собрать осколки воедино. Этому меня научили дети-тарантулы. Не проявляя жалости, выжить можно. Безжалостной группе достаётся больше воды. У безжалостных есть время для чтения сказок о женщинах, которые запихивают тараканов в конфеты. Но Цирцею я пожалела. И она меня тоже. Однако белая олениха – это не Цирцея.
До неё дошло, что я не собираюсь сдаваться, что не намерена подчиняться её золотистому голосу. Она умоляла: «Не бросай меня», я поднялась по лестнице, но крышку люка не открыла, потому что услышала голоса мужчин, которые пели, зазывали меня. Они намерены причинить мне вред. В этом месте бушует злость.
Было очевидно, что она обезумела от голода и усталости, так я ей и сказала. Откуда она знала о монахах? Я велела ей оставаться там, ждать и не шуметь. Когда я подошла к двери, она присела на корточки и обняла мои ноги. Я почувствовала её резкий и сладковатый аромат – рай на краю пропасти, кристально чистая синева.