Агустина Бастеррика – Нечестивицы (страница 20)
Я задержалась ещё на несколько секунд, чтобы положить монеты в глазницы Улисесу, эти никчёмные монеты, которые он подарил мне в тот день, когда меня научили взламывать двери и мы вошли в заброшенное здание Национальной библиотеки. Прежде чем забрать книги для розжига костров, мы спрятались и я прочла им сказку про маленькую девочку, которую пригласили в дом, где по комнатам бродил тигр, и всей семье приходилось проявлять большую осторожность, чтобы не оказаться в одной комнате с тигром. Мне пришлось объяснить им, кто такой тигр, и их поразило, что подобное животное вообще ещё существует на свете, потому что мы считали, что все они, конечно, вымерли от голода, загрязнения природы, умерли от жажды или утонули, языки у них почернели, а глаза ослепли. Они погибли от тоски в безжизненных трещинах земли, в этом безмолвном крике мира, расколовшегося надвое.
Когда я дошла до конца сказки, все они молча танцевали. Мы не могли ни кричать, ни хлопать в ладоши, поэтому танец в тишине был нашим способом повеселиться. Почти никто из них не умел читать, и только двое делали это медленно и плохо из-за отсутствия практики, ведь они были детьми, которые родились в мире, где можно только выживать. К тому же им не посчастливилось познакомиться с моей мамой и узнать, как она обожала книги.
Той ночью, прежде чем разжечь костёр, Улисес отложил книгу с этой легендой и объявил, что она не будет сожжена. Он попросил меня почитать им ещё и на глазах у всех подарил мне свои монеты, которые берёг, словно они по-прежнему чего-то стоят. Я прочла им другую сказку – про мужчину, которого рвало зайчатами. Улисес уселся рядом со мной и, пока я читала, подражал движениям человека, которого рвет зайчатами. Нам приходилось так сильно сдерживать смех, чтобы не шуметь, у нас текли слёзы, мы хватались за животы, болевшие от подавляемого смеха. В тот день мы крестились как «дети-тарантулы».
Один из самых маленьких, Тобиас, сказал, что не хочет быть зайчиком, а Улисес в ответ: «Мы дети-тарантулы, пираньи, скорпионы, змеи». Тобиас выпучил глаза, ничего не понимая. Что такое скорпионы и пираньи? Опасные животные, пояснила я ему, это животные, которые кусаются, жалят, ранят, убивают. И тогда Тобиас улыбнулся. Мы все тоже. Улисес поручил мне отбирать книги для костров. Я стала самой шустрой в выполнении поручений, лишь бы успеть сходить в библиотеку и выбрать сказки и мифы, чтобы почитать на ночь у костра. Для розжига я старалась брать книги о политике и математике или на иностранных языках. Сожжение каждой книги злило меня, ведь я понимала, что мы предаем огню целую вселенную, однако нам необходимо согреться и приготовить мясо животных, на которых мы охотились. Большинство из них были бездомными домашними питомцами, слишком доверчивыми к людям. Поначалу я не хотела, просто не могла есть их мясо, но через какое-то время голод уже так терзал меня изнутри, что я стала лучшей охотницей. Иногда, когда нам не везло, добычей становились крысы. Всякий раз, когда мы проглатывали по несколько кусочков мяса пойманных крыс, у меня возникал вопрос, чем эта крыса питалась, и мне приходилось сдерживать рвоту. Она, вероятно, обитала на мусорных свалках, всё еще остающихся в городе, думала я при виде крошечного тельца, жарящегося на пламени горящей книги. Мы больше не ходили на заброшенные свалки, где раньше искали разные вещи и просроченные консервы, потому что стало слишком опасно. Теперь свалки были под контролем. Взрослые, эта настоящая напасть, хотели сжечь все книги, отнять у нас запас воды, мусор: они хотели сломить нас.
Вся моя семья погибла. Я не смогла её даже похоронить, не смогла проститься с каждым родственником, ведь мне пришлось бежать, потому что за мной нагрянули, меня разыскивали. Им было известно, что нас двенадцать человек, а мы знали, что их гораздо больше и они вооружены. Вдобавок они такие же жестокие, как и мы, но они не были верны своим, как мы. Мы залечивали друг другу раны, делили поровну воду и хлеб, спали в обнимку, когда было холодно, и были готовы умереть за каждого своего. Мы по очереди шпионили за ними и видели, что они творили с детьми. Мы видели шрамы на слабых тельцах, опустошённые, мёртвые глаза. Мы стали свидетелями глупости и злобы. А мы были быстры и сообразительны, как рыси. И всё-таки насилие победило. Я встревожилась, потому что они были так близко, что я могла почувствовать ужасный отвратительный запах их грязных тел, протухшей плоти, свисающей с их хищных зубов. Я в последний раз взглянула на Улисеса, погладила его по лбу, откинула прядь светлых волос, закрывавшую ему глаз. Я понимала, что взрослые заберут у него монеты, но хотела, чтобы они знали: я ускользнула от них, вырвалась из их когтей, так что их победа не полная. А Улисес, казалось, спит, и мне захотелось поцеловать его в губы, чтобы переправа на другую сторону была менее одинокой, но тут я услышала шум, что-то хрустнуло под человеческой поступью, и я бросилась бежать.