Юлия Федотова – Тайны дубовой аллеи (страница 47)
Внутри было почти пусто – в Гринторпе, кроме нашей пары, сели еще трое, и какая-то старушка ехала от Моррвиля, – зато холодно так, что пар изо рта. Поэтому можно было, не опасаясь выглядеть нескромными, сидеть, тесно прижавшись друг к другу, и даже держаться за руки. А что еще надо для счастья двум молодым и, как выяснилось, излишне застенчивым существам?
В «Пьяном эльфе» время они провели очень даже неплохо, хоть и без излишеств, но, как скоро выяснилось, ограничивали они себя напрасно, полезнее было бы напиться вдрызг.
На этот раз тела было два, и обнаружил их не Веттели, он только проходил мимо и заглянул на шум, поднятый детьми.
Первое, в одних подштанниках, лежало на полу душевой для мальчиков, принадлежало Джонатану Мидоузу. Юноша был безнадежно мертв. Заколот шилом в глаз (если только в Гринторпе не началась эпидемия неудачных падений лицом на острые предметы). В отличие от одиозного Бульвера Хиксвилла, бедный Мидоуз был одним из самых серых и неприметных воспитанников Гринторпа; Веттели о нем было известно лишь то, что парень – круглый сирота едва ли не с рождения и обучение его оплачивает какой-то дальний родственник.
Второе тело, одетое куда более презентабельно, хоть и лежало, запрокинувшись, как мертвое, при детальном обследовании оказалось вполне живым. Огастес Гаффин – а это был именно он – просто пребывал в глубоком обмороке, видно, тонкая душа поэта не выдержала потрясения при виде того ужасного зрелища, что являл собой окровавленный мертвец.
Веттели же на этот раз особенного изумления не почувствовал, скорее досаду: «Ну вот, еще одно испорченное утро! Сколько можно?» А дальше пошла рутина: младших разогнал, старших разослал с поручениями, а сам со скучающим видом уселся на подоконник караулить труп: «Скоро, пожалуй, в привычку войдет». Таким его и застало перепуганное до холодного пота начальство.
Явился доктор Саргасс, как всегда очень спокойный и собранный, в костюме с иголочки (школьную форму он не признавал) и очках, но не круглых, а в очень красивой и модной оправе. Бегло оценил обстановку и сразу занялся приводить в чувство Гаффина, справедливо рассудив, что Мидоузу уже все равно не поможешь.
Вдохнув нашатыря, Огастес дернулся, мелко задрожали синеватые веки, ладонь судорожно прижалась к груди:
– Ах… Больно…
– Ну, не знаю, может, на сей раз и вправду сердце? – засомневался доктор. Задрал на лежащем форменный свитер, расстегнул рубашку, достал стетоскоп. И кивнул с чувством глубокого профессионального удовлетворения. – Снова нервы! Так я и знал. Ребята, – это явились два работника с носилками, – грузите этого, давайте в мой кабинет. Да поаккуратнее, убитого не заденьте, полиция будет ругать.
Пожилые работники, кряхтя и тихо бранясь, потащили Огастеса Гаффина вон. И тут Саргасс заметил Веттели, который – нет бы сбежать под шумок – так и продолжал сидеть на подоконнике, будто прирос. Еще и ногой качал зачем-то.
Доктор подошел к нему вплотную, тронул за плечо:
– А вы-то как, Веттели? В порядке?
Тот равнодушно пожал плечами:
– Конечно. Что мне сделается? Я же не поэт.
Саргасс заглянул ему в лицо и не поверил. Взял холодными жесткими пальцами за пульс и чем-то, похоже, остался недоволен.
– Знаете что, ступайте-ка и вы ко мне в кабинет, ждите там. Я освобожусь и угощу вас чаем и вишневым джемом.
– Но я действительно в порядке, сэр. Я лучше пойду.
– Куда?
– На урок. Ботаника у девочек.
Саргасс усмехнулся снисходительно и всепонимающе.
– Вам что, действительно так хочется сейчас идти на урок?
Идти на урок Веттели не хотелось ни сейчас, ни вообще никогда. Поэтому он больше не спорил, сполз с подоконника и покорно пошел, куда было велено.
– Да, и пока меня нет, присмотрите за Гаффином, а то как бы это чудо не свалилось с кушетки или еще чего не сотворило, – крикнул ему вслед Саргасс.
…Гаффин лежал на упомянутой кушетке в позе томной и расслабленной, картинно держался за сердце и тихо, страдальчески постанывал. На вошедшего он никак не отреагировал, и Веттели забеспокоился, уж не помирает ли. Но не прошло и минуты, как Огастесу стало интересно, почему это на его стоны никто не обращает внимания, и он приоткрыл глаза.