Юлия Федотова – Последнее поколение (страница 84)
… Ближе к первому закату стала попадаться бронетехника, разбитая взрывами, искорёженная, но ещё не успевшая уйти в топь — верный признак близости передовой. Низко потянуло пороховым дымом, смешанным с густой атмосферной влагой. Теперь из белой её пелены одни только головы выглядывали — хорошо! Присел — и нет тебя, не видно с десяти шагов.
— В этом месте всегда туман, — в голосе цергарда звучала тоска. — Говорят, здесь раньше было большое красивое озеро. Ушло куда-то. Топь съела. А туман — это его, озера призрак…
— Что, правда?! — Тапри стало жутко, потому что в призраки он верил куда больше чем в богов.
— Да глупости конечно! — почувствовав его испуг, сменил тон Эйнер. — Современное мифотворчество. Народ пошёл дремучий, выдумывает всякое… Грустно просто. Раньше это место считалось модным курортом. Здесь аристократия водами лечилась… — подумал, говорить, или нет, и добавил мечтательно. — И у моего прадеда по материнской линии где-то неподалёку было
— Сам ты осёл! — несправедливо упрекнул Гвейран. — Аристократы никогда на мулах не скакали, на ослах тем более. Это были усурские степные лошадки, специальная порода для лёгких прогулок верхом.
— А-а! — сказал цергард с уважением не то к особой притязательности предков, не то к глубине познаний пришельца. — А кто тогда скакал на мулах? Зачем-то же их разводили?
— На мулах простонародье возило грузы.
— Точно! — обрадовался цергард, он вспомнил, что когда-то что-то такое читал. И спросил с тревогой: — Вам не кажется, что если народ утрачивает историческую память, это не доведёт его до добра?
— Да уж кто бы сомневался! — от души согласился пришелец.
— Если вдруг вернёмся живыми, я этим займусь, — пообещал Верховный, и принюхался: с востока Акаранга вдруг потянуло едой — традиционным солдатским варевом из хверсов и соленой рыбы. — О! Полевые кухни! — со знанием дела определил он и непроизвольно облизнулся. — Ещё немного осталось.
Туман рассеялся. Идти в полный рост стало опасно, только ползком. Очень неудобный способ передвижения, когда боишься опоздать. Ползли долго, мимо тех самых кухонь — вожделенных и недоступных, мимо госпитальных палаток, мимо полосы артиллерийских установок. Развороченная взрывами местность была опасно топкой, одежда промокла насквозь, пропиталась густой и смрадной болотной жижей. Ею же были вымазаны волосы и лицо, да так, что ни одного светлого пятна. С одной стороны, маскировка — лучше не придумаешь, с другой — холодно и противно, особенно когда в рот попадёт. Гадкой была грязь, но гораздо хуже — то, что она скрывала. Под руку то и дело попадалась всякая дрянь, опасная, царапающая в кровь: куски колючей проволоки и искорёженной брони, острые осколки снарядов. А ещё — что-то скользкое, подозрительно мягкое. Что именно — знал цергард Эйнер, и регард Гвейран тоже знал, и оба от души надеялись, что юный их спутник любопытствовать не станет. Но надежды их не сбылись. Нашарив очередной раз непонятный удлинённый предмет, вроде бы, завёрнутый в шершавую тряпку, он не поленился — выудил, рассмотрел — и отшвырнул от себя, едва удержавшись от крика. Это была оторванная человеческая рука.
…На передовой стояло затишье. Артиллерия молчала, лишь белые осветительные ракеты время от времени взмывали в тёмно-серое небо, да несколько пулемётов перекликалось где-то в стороне сердитым лаем — огонь вёлся без приказа, просто у кого-то на позициях сдали нервы.
Как всегда бывает весной, Гразенда опускалась за горизонт медленно, окрашивая свой край неба в жутковатый багровый цвет. Ещё не успели догореть последние её лучи, а навстречу уже выкатилась Дага, после нескольких минут темноты снова посветлело, «Как в полнолуние», — отметил про себя Вацлав. От разбитых и сгоревших корпусов бронемашин протянулись длинные густые тени, только в них и можно было укрыться от посторонних глаз, и сидеть, затаившись, чтобы не услышали. Люди были совсем близко — ночной ветерок, пропитанный запахами мокрого металла и пороха, доносил их голоса. Агард напряг слух, ему было интересно, о чём говорят и думают бойцы на самом переднем крае войны. Разобрать удалось немногое, речь шла всё больше о еде. И ещё — нарочито громко, чтобы все слышали — о наступлении, от которого «больше вреда, чем пользы», и об «идиотах», которые «придумали гнать народ на убой, а сами, поди, сидят в своих штабах и греют жирные задницы». И Тапри стало обидно до горечи от такого несправедливого суждения, хотелось подойти и сказать этим недовольным болтунам: «Вот они мы, не в штабе, а рядом с вами, лежим в одном кровавом болоте, такие же голодные, такие же мокрые. Да только вы здесь и останетесь, все вместе, среди своих. А нам втроём ещё на ту сторону перебираться, к врагу прямо в лапы! И всё ради вашего же будущего, ради жизни планеты. А вы… Эх, вы…» Жаль, что сделать это можно было лишь в мыслях.