Юлия Федотова – Очень полезная книга (страница 98)

Эти странные вещи заполняли все помещение, и люди (других существ, кроме одного снурла и одного нолькра, среди собравшихся не было) теснились, терялись среди них, чувствуя себя маленькими и незначительными. И что-то они Ивану мучительно напоминали, вот только он не мог сообразить, что именно.

— Скажите, зачем здесь все эти вещи? — шепотом спросил он у важного и толстого слуги, оказавшегося рядом.

— Для вдохновения! — значительно ответил тот.

А над всем этим скопищем живого, неживого и странного на золотом подиуме возвышался трон. И сделан он был не из золота, не из камня, кости или драгоценного дерева. Составляли его перья и пух белого цвета. Нет, они не были налеплены на каркас, они висели в воздухе, создавая собой ажурную конструкцию, имеющую форму трона. И на этом эфирном сооружении каким-то образом восседал господин Мастер.

Для человека, более века стоявшего у власти, он выглядел удивительно молодо — едва не на тридцать внешне тянул. Впрочем, чего тут удивительного, если в его распоряжении имелась целая молодильная яблоня? Хоть в младенцах всю жизнь ходи! Только волосы Мастера не желали подчиняться магии. Старый Мыцук не преувеличил: правитель Безумных земель был абсолютно лыс. Более того, не только собственных бровей не было на его гладком молодом лице, но даже ресниц. Издали это не бросалось в глаза, но вблизи становилось видно: брови его искусно вытатуированы, и ресницы на нижних веках, и тонкая полоска усов под вздернутым, совсем немагическим носом.

Очень странное было на Мастере облачение. Одежды имели элегантный покрой и на его плотной, пожалуй, немного полноватой фигуре сидели очень хорошо. Только цвет их был более чем неожиданным, яркостью он мог поспорить с яичным желтком от домашней курицы. Сам желтый, в обрамлении белых перьев, маг выглядел чрезвычайно эффектно — «шут гороховый», сказала бы баба Лиза. Ивану стоило немалого труда удержаться от смеха; все вокруг благоговели, а он веселился в душе.

Спутники не разделяли его легкомысленного настроения. Снурла вдруг посетило тягостное воспоминание о собственном безобразном поведении, когда он, одержимый дикой страстью, строил гнездо для незнакомой женщины. А Кьетту просто мучительно хотелось спать, ему было ни до чего. «Ненавижу поэзию! — думал он с раздражением. — Ненавижу!» Посадочных мест в зале предусмотрено не было — в присутствии господина Мастера даже королям (каковых в зале, судя по коронам на головах, было двое) полагалось стоять. Кьетт стоять всю ночь не собирался, он спрятался за хвостатой колонной, пристроился на краю тапочки, склонил голову на помпон и собрался вздремнуть.

— Энге, ну что ты! — с упреком позвал его снурл, дергая за рукав. Он всегда очень трепетно относился к соблюдению правил и приличий. — Встань, неудобно! Увидят!

— Пусть смотрят! Не встану! — Он обнял помпон, как родной. — Если кто спросит, почему лежу, скажете, что я нечаянно умер.

Так он и не встал. Наоборот, лег прямо в тапочку и все чтения прослушал лежа, благо все внимание окружающих было поглощено церемонией и внимания на его недостойное поведение никто не обратил.

К слову, оказались они милосердно короткими, десятерых творцов подряд Мастер выслушивать не стал — ограничился одним. Растягивал удовольствие, что ли?

После пространного вступительного слова распорядителя чтений, восхваляющего чувствительную поэтическую натуру господина Мастера, благодаря которой подданные имеют возможность регулярно приобщаться к прекрасному, на свободную от предметов и зрителей площадку перед троном вывели под руки ослабевшего от трепета и волнения поэта — бледного, тощего и нескладного юношу в костюме мелкого чиновника или писаря. Звали его Кимиз. Сначала он долго не мог раскрыть рта, но потом все-таки раскрыл и прочитал на удивление красивый стих о несчастной любви простого парня к неземной красавице, выстраданный, видно, на личном опыте. В процессе чтения у него дрожали губы, голос прыгал и давал «петуха», и слезы стояли в выпуклых по-рыбьи глазах, и все-таки он вызывал не насмешку, а сочувствие. Ему долго аплодировали, благосклонно кивали, а благородные дамы украдкой прикладывали к глазам платочки. От платочков этих по залу распространился столь резкий аромат благовоний, что нолькр отчаянно расчихался в своей тапочке. Только тогда на него стали оборачиваться, пришлось вылезать.