Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 40)
Латышев не поехал посмотреть на тот холм под штольней. Не узнал, что там уже растут желтые маки. Об этом знаю только я — вот уже двадцать лет я вижу эти маки и Латышева, всегда, всегда…
А те, кто там? Лежат так, как застала смерть? Царство вечного холода не дает им истлеть?
Так вот… То, что видел там я, и то, что испытал этот горемыка, совершенно не совпадает. И не совпадает с рассказом Латышева то, что мне удалось разузнать позже, осторожно расспрашивая других. Но если лишь малая толика того, что он рассказал, правда… Маки я и сам видел.
ЛЕСНЫЕ КАРТИНЫ
1. Серна, человек, собака
Хрустнула сухая ветка, где-то совсем близко. На лесной поляне неподвижно стоит серна и смотрит на меня своими огромными глазами. И я смотрю на красивое животное, замерев, как завороженный.
Две пары глаз жадно рисуют в зеркальном отражении мозга редко виденную ими и на редкость неподвижную картину. Для меня зверь только скульптура, видение; зверь же чует мой запах и, несомненно, слышит мое прерывистое дыхание. Шерсть у него уже летняя, рыже-бурая, цвета палой березовой листвы, елового ствола; изящно откинутая голова, длинные ноги и большие умные глаза напоминают мне косулей, виденных в детстве.
Во мне — звере, именуемом человеком, — хищный инстинкт нападения уже заставил сердце биться быстрее. Поймать! Овладеть! Схватить в руки! Стать властелином этого красивого свободного зверя! Подчинить себе! А если не поддастся, убить, содрать шкуру, съесть мясо… — я не думаю всего этого, но это в моем прерывистом дыхании, в нервной дрожи, хорошо еще, что у меня нет ружья.
А в звере, хотя он видит и — совершенно очевидно — понимает, что я безоружен, кровь заставляет течь быстрее инстинкт самосохранения. Но ни один из нас не сдвинулся: чары колдовства еще не ослабли.
Потом он начинает бег. Сначала медленно, но, наткнувшись на препятствие, перелетает через поверженный бурей ствол дерева. Первый прыжок еще больше обостряет его страх. Затяжными прыжками перемахивает он через поверженные стволы деревьев-великанов; вытянув задние ноги, прижав к телу согнутые в коленях передние, он несется все быстрее, летит, сильно и легко.
Я все еще стою как вкопанный. Смотрю на куст, где он последний раз вытянулся в прыжке и потом исчез…
Прошли долгие минуты, пока колдовство не прошло. Я как раз потянулся к топору, чтобы продолжить работу, как снова затрещали ветки, захрустел сухой валежник.
Теперь из кустов со страшным шумом выскакивает коротколапая, похожая на лису неуклюжая рыжая дворняга. Длинный красный лопатообразный язык свесился аж до земли, будто в знойный летний день. Тяжело дыша, опустив голову, она несется по следу серны. Коротколапого охотника подгоняют злость, голод, страсть. Меня и не замечает. Даже тогда, когда я громко рассмеялся…
Одинокий человек, если он трезв, смеется, к сожалению, редко. Но я будто и не один. Я хохочу вместо прекрасного, умчавшегося вдаль бурого зверя: эй, коротколапая псина, охотникам вроде тебя только поросят по огородам гонять, а не серн преследовать! Глупая, злая дворняга с вывалившимся языком! Никогда, никогда, ни за что тебе меня не догнать!
Никогда! Никогда! Никогда?
По тому, как она держит след, вижу, что не в первый раз эта собака охотится на серн и, может, не одну уже задрала и еще задерет.
Но только не теперь, не летом и не на послеполуденном отдыхе в зарослях кустов или у ручья на водопое. И не зимой, когда снег заменяет воду для питья, и серны делают длинные переходы в поисках травы, которую выскребают из-под глубокого снега. В такое время быстроногому зверю опасны только стаи волков, идущих след в след и внезапно берущих в кольцо, а такой дворняге его не догнать.
Только в конце зимы, в марте — когда днем снег рыхлый и проваливается, а к рассвету от ночного мороза превращается в наст, и серна не может доскрестись до травы, хотя в оттаявших кружках вокруг стволов уже виднеется земля; когда из обсыпающейся зимней шубы — серебристо-пепельный цвет которой похож на отбрасываемую на снег деревьями тень, — ветки и колючки выдирают клочки шерсти; когда почки еще не набухли, но дерево уже чувствует в себе рвущиеся вверх соки; когда всё, что пережило зиму, обуреваемо жаждой жизни, — да, тогда, в пору мартовского солнца и морозов на рассвете, приходит величайшая и смертельная опасность.