Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 113)

— Всё же свинство, что нечего почитать, — говорит Иван Тимофеевич, попивая первую кружку чая из хлебной корки.

— Всё равно разорвали бы на закрутки.

Помолчали.

— А еще большее свинство, что при каждом обыске отбирают бумагу и карандаш. — Это Иван Тимофеевич говорит уже, когда пьет вторую и последнюю кружку.

— Незачем писать то, что человек думает. В нас самих навечно писаный закон.

— Ну, Кондрат, не рассуждай о том, в чем не смыслишь!

— Это ты не смыслишь, Иван Тимофеевич.

Потом они укладываются и, чтобы было теплее, вместе покрываются двумя одеялами.

Парнишка спрашивает:

— Иван Тимофеич, вы и теперь коммунист?

— А кем же мне быть, парень?

— Но они говорят, что вы «враг народа», а они — настоящие, преданные.

— Столам своим конторским, это да, они преданные. А я преданный партии, народу. Ты что, может, не знаешь этого?

— Я-то знаю, Иван Тимофеич. Но…

— Никаких «но»? Ты что, думаешь, один ты умный, а все другие дураки?

— Но им верят. Они красиво говорят и. Видно.

— Не только говорить, нужно и делать. Был однажды в партии один предатель, еще в старые нелегальные времена. Многих он отдал в руки палачей. Ленин однажды сказал о нем: «Он делал работу палача, но, чтобы ее выполнять, ему нужно было многих привлечь в партию».

— И теперь тоже так?

— Ничего не повторяется одинаково. Так уже не бывает. Но им нужно говорить о коммунизме и о народе, когда они выступают против нас.

— Не понимаю я этого, Иван Тимофеич.

— Когда-нибудь поймешь.

— И не понимаю, как вы можете оставаться коммунистом.

— А как ты думаешь? Что, из-за этих, — и он показывает своим толстым скрюченным большим пальцем себе за спину, — из-за этих мне перестать быть коммунистом?

— Трудно это, трудно.

— Да, непросто. Но ты, парень, когда-нибудь поймешь, потому что доживешь.

Время идет, мы живем и умираем. Умер Иван Тимофеевич. Кондрат Иванович тоже долго не протянет. Два лагпункта слабосильных объединили, я уже не помощник фельдшера, а летом копаю, зимой — перебираю картошку.

И каждое утро, и каждый вечер набиваю полный карман картошки, как все. Начальник — человек умный, делает вид, что не замечает. И мы работаем неплохо. Когда позже этого начальника сменили и стали наказывать за малейшее воровство, мы все равно воровали. А когда однажды ранней весной мы пекли на поле картошку и начальник почти накрыл нас, мы быстро вытащили клубни из огня и, когда он подошел, стали сажать в землю. «Здесь растет печеная картошка, — посмеивались люди. — Посадили ведер шесть». Пусть это будет на совести того, из-за кого мы это сделали.

Потом меня увезли в другое место. На булавочной фабрике за столом я кручу странные восьмерки английских булавок, вокруг трех гвоздиков, вбитых в деревяшку, тысячи раз за день. Легкая работа, если человек не делает тысячу раз за день и не по десять часов в день. Проволокой до крови натерло концы указательного и большого пальца, ломаются ногти. Но это была работа по «протекции».

4

Кончилась война, прошел и мой срок. Но я всё еще делаю булавки, и кажется, только смерть положит этому конец.