— Я уже в коридоре, — Валера нахмурился: ему не понравилась фальшивая интонация жены.
В ожидании семьи Валера замер. Через минуту датчик движений отключил освещение, и длинный коридор со множеством дверей погрузился в темноту. Лишь в самом конце его, бросая отсвет на глянцевый пол, призывно, на одной тональности горела старинная электрическая лампочка. Валера неотрывно смотрел на нее. Пятно света, разрастаясь, поглощало звуки и заполняло пространство.
«Как здесь тихо», — успел подумать он, прежде чем сознание выбросило его в прошлое…
— Валера, сынок! — загремел в сенях Матвеич. — Айда ужо времячко поджимат, папе на работу пора.
Трехлетний малыш в клетчатых шортах на подтяжках, обувшись в сандалии со стоптанным задником, выбежал со двора.
Матвей Матвеевич шел вдоль деревенских расписных домов и глядел веселыми глазами в высокое, подтянутое небо. Перейдя по пешеходному мосту, остановились у дуплистой березы, что склонилась над прудом, по которому чинно плавали утки: поплавают, выйдут на берег, травы пощиплют, хвостиками покрутят — и идут вразвалку за селезнем, ведя на ходу свой непонятный разговор.
— Здесь твою маму я впервые увидел, — тихо сказал он, посадив сына к себе на шею, и свернул к тропе, что вилась вдоль поля, засеянного рожью.
Матвею Матвеевичу уже перевалило за пятьдесят. Это был невысокого роста мужичонка, страдающий от сахарного диабета, с коричневым от загара морщинистым лицом. Жизнь он прожил спокойную. И хотя женился рано, долгое время был бездетным. В молодости любил пропустить стакан-другой, а когда умерли родители и из родственников остался только дядя, выпивать начал по-черному, от тоски.
Казалось, никогда они не были близки, друг другу в душу с расспросами не лезли, но, оставшись один, Матвеич почувствовал себя стариком. И вот тогда-то, когда думалось, что в очереди к смерти он следующий, случилось чудо: жена понесла. Матвеич не знал от счастья, куда и деваться. Отметил разок с мужиками и зарок дал не пить никогда. Заботился о супруге, даже посуду ей мыть не давал. Все мечтал, как заживут втроем, комнату в избе для малого отремонтировал, во дворе все подправил, по хозяйству хлопотал. Но в родах жена умерла, оставив Матвеичу сына.
— Вона уж и пряшли, — опустил мальчика на землю.
Захрустел под ногами гравий. Железнодорожное полотно, изгибаясь, убегало вдаль.
Последний год Матвеич работал по суточному графику и частенько брал Валеру с собой. Сменщик по телефону предупредил: сломалась стрелка. Пока ждут специалистов из города, передвигать ее придется вручную. Матвеич болезненно морщась, потер живот.
— Тут побудь, папка до ветру сгонят, а как поезд пройдет — пойдем в сторожку, — протянул Валере самодельный деревянный самолетик.
Ветер шелестел листвой деревьев, кидался с разбегу в высокую траву и разносил по округе аромат полевых цветов.
Через пути виднелась старая разрушенная церковь с почерневшим куполом и облезшей побелкой.
Валера озирался по сторонам — и вдруг, увидев между шпалами застрявшего щенка, поспешил ему на помощь. Вдали протяжно засвистел пассажирский поезд. Через несколько секунд с противоположной стороны раздался грубый гудок товарного. Поезда мчались друг другу навстречу. Матвеич выскочил из кустов, на ходу натягивая штаны, и побежал к стрелке. Только тогда он увидел на железнодорожных путях сына, прижимающего щенка к груди.
— Ту-ду! — с восточной стороны стремительно летел пассажирский поезд.
— Валера уходи! — истошно закричал Матвеич.
Времени на раздумья не было. Не до конца осознавая свои действия, он перекрестился и, чтобы не допустить столкновения поездов, перевел стрелку.
Вагоны размеренно постукивали колесами, проплывая мимо, а Матвей Матвеевич замер, не понимая, как он мог пожертвовать сыном? Что теперь увидит? Сильными спазмами скрутило живот. Хотелось то ли смеяться, то ли кричать от боли.
Тудух-тудух. Тудух-тудух. Тудуууух, — на прощание посигналил пассажирский.
Валера, с ободранной в кровь щекой, прижимая щенка, стоял у путей.
— Сыночек, живой? Живой! — сделав пару шагов, ноги были словно ватные, Матвеич упал на колени и зарыдал.
