Максим Волжский – Я не люблю убивать.Часть 3 (страница 2)

– Всё так, старший милиционер, – кивнул Сеня.

Мужчина внимательно оглядел парня. В целом впечатление сложилось положительное. Крепкий, молодой, глаза не глупые; робеет, но не боится.

– Присаживайся в кресло, Семён. Я сейчас чаю тебе налью. Не откажешься?

Сеня снова потёр ладони, показывая, что надо б согреться и от чая не откажусь.

– Вот и хорошо, – сказал Владимир Францевич.

Бывший сыщик угощал молодого парня из рабочей семьи. Всё-таки в революции есть глубокий смысл и справедливость. Ещё год назад лысый в очках руки б Сене не подал, а сейчас в кресло приглашает и чай наливает. Разве плохо? Если сахарком угостит, вообще прекрасно.

– Ну что, согрелся? – передал парящий стакан в подстаканнике хозяин квартиры.

– Ну да, – улыбнулся Сеня и уже смелее осмотрел убранство комнаты.

У стены во всю длину и высоту стояли полки с книгами. Был ещё диван, шерстяной ковёр на полу, представительный стол под зелёным сукном, окно с бархатными шторами, стулья и два кресла, где и разместились два человека.

– Красиво у вас тут, – похвалил Сеня и хлебнул горячего чая; сахара, к сожалению, в нём не было.

– Ничего особенного. И ничего лишнего. Всё только для работы, – махнул рукой старый сыщик.

Сеня достал пачку папирос. Предложил закурить.

– Благодарю, – угостился папиросой сыщик. – Ты говори, Семён, не стесняйся, чем я угоден новой власти?

Оба они склонились к камину и прикурили.

– Власть новая, да люди прежние, – заметил Семён. – Мой непосредственный начальник тоже из ваших… из царских.

– Даже так? Если не секрет, кто таков?

– Грушев Дмитрий Олегович. Три дня как назначили. Усы у него такие шикарные.

Владимир Францевич кивнул.

– Ну как же… помню. Только, когда я его знавал, усов у Дмитрия ещё не было; прямо как у тебя сейчас… Тебе, кстати, сколько лет? Двадцать один?

– Неделю назад двадцать два исполнилось, – ответил Сеня. – И дело у меня к вам более чем серьёзное.

– Ты пей-пей и рассказывай, – откинулся на спинку Владимир Францевич.

Сеня курил и грелся. В груди стало тепло. Ноги запекло. Хотелось снять сапоги. Но как-то неудобно.

– Убийства жуткие по всей Москве, – начал рассказ Семён. – И ведь не просто убивают, а зверствуют и будто на плёнку для кино снимают.

– Это как для кино? – уточнил Владимир Францевич.

Сеня запустил руку во внутренний карман своей кожанки.

– Рассаживают мертвецов на стулья и почти каждому на шею табличку вешают. А на табличке слова… Я вам и фотокарточки принёс. Наши сотрудники сфотографировали… Вот посмотрите.

Владимир Францевич рассматривал два снимка. На том и на другом картина была леденящей.

На первом снимке на стульях сидело пятеро мертвецов: четверо взрослых и один мальчик лет пяти. У троих висели на груди таблички. На одной написано – «мама», на второй – «папа», на третьей – «Пётр». У всех пятерых срезаны верхние веки, оттого газа были открыты, и у каждого не было правой кисти и левой ступни.

На втором снимке семья из трёх взрослых человек. У всех висели таблички: «муж», «кошка» и «грек». Конечности также отсутствовали.

– Эти люди будто случайно оказались вместе. Но в некоторых квартирах собраны целые семьи. Таблички у всех висят явно для путаницы. «Мама» – это вовсе не мама, а «Петя» – по паспорту Фёдор Синёв. Пятеро с первой фотографии жили в разных домах на Большой Ордынке… О троих со второй фотографии нам известно совсем ничего. Один – это рабочий из Ярославля, а прочие – пока безымянны. И всё это действо, то есть усаживание мёртвых на стулья, таблички, отрезанные веки и отсутствие частей тела, кажутся лишь ширмой, потому что самое странное, что в трупах нет ни капли крови, словно кровь каким-то волшебным образом слили; а вот конечности всё-таки отгрызли. Именно что отгрызли. Наш эксперт из следственной лаборатории, тоже из бывших, предположил, что руки и ноги откусил медведь, ну или крупный волк. Но медведи по Москве расхаживают только в немецких головах… И волки по городу не гуляют.