Константин Калбанов – Пилигрим 4 (страница 102)

— Знать, правильно я подумал, что тот лях, принесший весть о предательстве, ты и есть. Архипка поди мертвой хваткой в тебя вцепился?

— С чего ты взял?

— Я бы вцепился. Поглядел я за тобой со стороны, пока ты в Озерном обретался и решил перевербовать.

При этом слове, Романов усмехнулся. Прижилось-таки привнесенное им в обиход безопасников словечко.

— Попробовал. Да я не дался, — ответил Михаил, и добавил. — Опять же, выторговал себе порубежное боярство.

— Затея добрая, только уж больно дорогая. Так может не станешь отказываться. По моим прикидкам на это потребно тысяч тридцать рублей.

— Нет, дружище. Спешить мне особо некуда. Хочу в Пограничном поставить мастерскую. Буду там ладить механические часы.

— Ну так отчего тогда не в своей вотчине. Матвей тот свое завсегда возьмет. Ушлый, прям весь в тебя. А то где-то и превзошел.

— Так путь из варяг в греки по Славутичу идет, и купцов там проходит куда как много. А новинку ту лучше всего поначалу в Царьград отправлять. Потому как там дадут лучшую цену. Год, и можно будет подумать о своей вотчине. Тем паче, что казне ту заставу еще поставить нужно. Да тут поди еще и дети боярские в очереди стоят.

— Вообще-то нет, — возразил Данила. — Стать боярином дело конечно доброе. Да только на границе слишком опасно. Не мне тебе о том говорить. И желающих не так чтобы много. А потому есть возможность получить вотчину прямо сейчас. Коли она тебе обещана Ростиславом, то он слово свое сдержит.

— Ты это к чему? — вздернул бровь Михаил.

— К тому, что в начале прошлой осени поставили очередную заставу у брода на реке Оскол.

— И?

— Порубежный боярин, что получил ее, вместе с десятком своих дружинников пал в схватке с половцами. Что-там и как неизвестно, только нашли их останки порубанными и обобранными. Своей семьи у него нет. Другой родне такое счастье не нужно, и в наследство они вступать не желают. Иных жеающих тоже пока не нашлось. Не все бояре готовы выделить такие деньжищи, чтобы обустроить свое чадо. Ну и наконец многие считают гибель новоявленного боярина Осколова за плохую примету. Сейчас там службу несет полусотня надельников.

— А что же мне раньше об этом не сказали?

— А чего тебе говорить, коли у тебя денег все одно нет. И сейчас с тобой никто не станет разговаривать, пока не представишь казну достаточную для годового содержания заставы с полусотней дружинников.

— Осколов, — задумчиво произнес Михаил. — Не помню такого боярского рода.

— Правильно. Заставу ту по реке Осколом назвали, ну и боярин записался Осколовым.

— А чем ему его прежний род не глянулся?

— По велению князя все порубежные бояре зачинатели новых родов. И те уж стараются так, чтобы похожих фамилий не было. Всяк выделиться желает. А то вон, взять Романовых. Только мне известно пять родов. Княжеский, два боярских, причем не родня, купеческий да мельник. Но то поначалу было. Народ не больно-то задумывался, записывались по имени родителей, или по прозвищам. А вот когда начали одних с другими путать, тут-то и принялись перебирать. Хочется ведь выделиться.

— Хм. Значит, говоришь река Оскол. И что, большая река-то?

Наличие брода говорило лишь о том, что река достаточно глубокая, и на ней имеется разлив или перекат, через который можно переправиться. О городе Осколе Михаил слышал в своем мире. Только понятия не имел чем он дышит, и есть ли такая река. А судя по тому, что он не слышал о ней и здесь, она должно быть незначительна и находится достаточно далеко от Славутича.

— Она впадает в Северский Донец.

— Выход к морю, получается. Хм. А еще прямой доступ к угольным копям на Донце. Наверняка далековато. Но все лучше, чем возить телегами.

— Вот именно, — подтвердил Данила, знавший об обнаруженном Михаилом угле еще в прежнюю его бытность.

— По Осколу этому корабли-то пройдут?

— Только мелко сидящие. В сухое время на перекатах и бродах глубина доходит до середины бедра.

— Хм. Не смертельно. Все интересней и интересней.

— Значит, не откажешься принять серебро? — предположил Данила.

— А можно сделать так, чтобы Ростислав обождал до осени и не отдавал ту заставу никому иному, кроме меня?