Константин Калбанов – Гимназист (страница 71)
— В точности? – советник наконец взял себя в руки и вновь перешел на повелительный тон. – Вам было велено зачать наследника, а не сидеть подле трона.
— Боитесь, что мы втроем не поместимся? – Королева так и не поменялась в лице, но голос ее стал тягуч, словно мед по весне. – Думаю, тут вы правы. Высоких кресла только два, а вот претендентов я насчитала намного больше. Но вы же с этим справитесь, дядя, ведь так?
Лэрд нахмурился, пытаясь сообразить, что имеет в виду племянница, а Гинерва отошла на шаг, коротко ему подмигнула, потом вскрикнула подстреленной птицей и упала на траву. Выехавший в эту секунду на поляну король дернулся, как от удара, соскочил с коня, подбежал к супруге.
— Миледи.
Гинерва открыла глаза, слабо улыбнулась и мягко коснулась глубокой складки, что пролегла меж седых бровей мужа.
— Не переживайте, Ваша милость. В лесу душно, а мне с самого утра нездоровится, вот и повело.
Николас подхватил королеву на руки, кивнул своему лекарю и скрылся за пологом шатра.
А к вечеру каждый из свиты знал главную государственную тайну – королева ждет дитя.
Гинерва лежала на подушках и смотрела, как по плотной ткани шатра ползет паук. Маленькое животное деловито плело прозрачную паутину, а королеве казалось, что она -та самая муха, которой суждено попасть в нее. Сердце болело. С каждым днем эта боль становилась все сильней и нестерпимей. Гинерва понимала, что медленно умирает, но при этом чувствовала себя как никогда живой. Король влюблен в нее, словно юнец. Его потребность быть рядом, дышать, касаться тешит женское тщеславие. И она хотела бы обмануться, но не может – знает, что дело лишь в том неуловимом аромате, что она источает после посещения Холма. И это знание рвет душу. Горько принимать ласки, трепетать от поцелуев, слушать терпкие слова и знать, что это навеяно магией сидов, а не ее личным очарованием. Любовь короля - сладкая ложь, но она примет ее, ибо правды рядом нет и не будет.
По щеке скатилась едкая, как щелок, слеза.
Ничего вскоре не будет. Она родит дитя, подарит королю долгожданного наследника и умрет. Пусть Гинерва молода, но отнюдь не глупа. Ясно, как светлый день, что сида не просто так расщедрилась на такой дорогой подарок. Ждет плутовка, что королева не устоит перед соблазном продлить свою жизнь. Но нет: как можно убить того, с кем делишь хлеб и постель, в чьих руках горишь?! Кто шепчет признания ночью и говорит их громко днем. Именно поэтому хочется урвать клочок счастья, хочется ослепнуть от любви и оглохнуть от сладких речей, именно поэтому больше не страшен дядя. А стук сердца в груди воспринимается как песня.
Тук-тук, тук. Тук-тук, тук. Тук-тук, тук.
Зима в тот год выдалась снежная. Люди судачили, будто синелицая Кайлех согнала с горных вершин своих овец, да и принялась их стричь не в сезон, от того и белым-бело кругом, пожухла вся трава, состарилась. Облетели листья. Лишь король-Дуб в бурой бороде стоит, да король-Остролист зеленые косы вьет.
В замке закрыли, заколотили на зиму часть башен. Только в Центральной да Западной топят, да еще на кухне тепло, разве что черно все от торфа.
Кухари сидят, бороды чешут, голову ломают, что б госпоже на стол подать. Сытное да легкое. А то бела, как снег за окном, и худая, словно банши. Без слез не взглянешь. Одни глаза зеленые на пол-лица горят, светильников не надо.
— Овсяный суп, — басит один.
— Нее, лярд, да поплотнее, — гудит второй.
— Лучше рыбу со сливками да белым хлебом, — тянет третий.
Наконец решают подать все. Даром, что у королевы отменный аппетит. Сразу видно, сына носит, воина, славного потомка великого героя. Вон и живот такой огромный, что из-под подола туфли стало видно. Но чем больше и крепче ребенок в утробе, тем бледнее и тоньше мать. Уж и близость короля сменилась теплой заботой, и советник в почтенье гнет спину, улыбается, заглядывает в глаза, словно ждет чего. Не дождется. В голове нет мыслей – лишь покой и забвение.