Ким Чжун – Облачный сон девяти (страница 18)

– Бедной монашке не хотелось бы пропустить ни одного замечания барышни, а здесь терраса, и к тому же широкая. Звук рассеивается, и я боюсь, будет плохо слышно.

Госпожа Цой предложила «монахине» сесть поближе. Теперь Ян оказался в непосредственной близости от госпожи, а барышня все равно оставалась справа, и они не могли видеть друг друга. Но просить второй раз он уже не осмелился. Служанка зажгла в курильнице благовония, Ян пересел и настроил комунго.

– А нет ли сейчас шести опасений? – спросил он, и барышня отвечала:

– Следует опасаться жестокого мороза и большой жары, сильного ветра и проливного дождя, грозы и бурана. Сейчас ничего этого нет.

– А нет ли семи запретов играть? – снова спросил он.

– Не должен играть тот, – отвечала барышня, – кто носит траур, тот, кого в чем-либо подозревают, у кого в душе смятение, кто не содержит в чистоте тела, кто не следит за одеждой и головным убором, кто не воскуривает благовоний и кто не встречает постигающих звук. Мне кажется, этими недостатками здесь среди нас никто не страдает.

Ян про себя похвалил ее ответы и для начала сыграл «Радужное оперение».

– Прекрасно, – заметила барышня. – Прямо в духе годов Тянь-бао[32]. Я думаю, это понятно каждому. Ну не волшебница ли эта удивительная монахиня? Ведь именно от этой наводящей страх музыки содрогнулась земля под ногами мятежников под Юйяном. Ужасная мелодия, ее невозможно долго слушать. Нельзя ли сыграть что-нибудь другое?

Ян Со Ю сыграл еще.

– Здесь и буйное веселье, и гнетущая печаль, – поясняет барышня. – Это «Цветы на яшмовом дереве» Чэнь Хоу-чжу[33], то есть та самая песня, о которой, как говорится, надо его самого расспросить, коль доведется встретиться на том свете. Право же, тут нечем особенно восхищаться. Давайте другую!

И он заиграл снова.

– А в этой мелодии, – продолжала Гён Пхэ, – и грусть, и радость, и глубокое потрясение, и тихая задумчивость. В старину, во время войны, варвары захватили в плен Цай Вэнь-цзи[34], и она на чужбине, в заточении, родила двух сыновей. А когда в конце концов Цао Цао выкупил ее и она возвратилась на родину, то разлучилась со своими детьми. Тогда она сочинила песню и вложила в нее всю свою печаль. В этой мелодии – радость и тоска Вэнь-цзи, которая вновь обрела родину, но потеряла сыновей. Думая о них, она льет слезы в густой траве, тоскует и любуется их портретами. Эту музыку можно слушать, но стоит ли задерживать внимание на переживаниях той, что нарушила верность? Пожалуйста, новую мелодию.

И Ян играет новую мелодию.

– А это «Тоска по родине» Ван Чжао-цзюнь[35]. Она вспоминает прежнего мудрого государя, устремляет взгляд в сторону родины и поет. В свою песню она вкладывает и тоску на чужой стороне, и досаду, и ропот на пристрастие художника. Как говорится, тот талант, который переложил на ноты эту печальную мелодию, еще долго-долго будет заставлять увлажнять слезами красивый воротник. Но ведь это мелодия жен кочевников, песня окраины. Не стоит задерживаться на второстепенных вещах. Возможно, найдется что-нибудь еще?

Ян играет следующую мелодию. Барышня даже в лице изменилась.

– Давно не слышала я этой песни, – молвила она. – Ты, даоска, поистине необыкновенный человек. Это же «Поражение под Гуанлином» – предсмертная песня Цзи Шу-е[36]. Рожденный для подвига, не нашел в ту пору он себе применения и растратил свои силы по мелочам, с пчелиным усердием погрузился в политические дрязги, и, когда в конце концов был окружен на улице Дунши, то, оглядываясь на тень врага, он играл. И удивительно, что нашелся человек, пожелавший выучить эту песню скорби. У меня не хватало духу ее передавать: очень уж печальная. Я думала, она так и умрет. Как говорится, единственная птичка улетела на юго-восток, как же уцелела ее песня? Некому было передавать ее потомкам. Не иначе, душа даосской монахини встретилась с душой Цзи Шу-е.

Ян Со Ю стал на колени и отвечал ей:

– Сообразительность и мудрость барышни не имеют себе равных в наше время. Все сказанное ею полностью совпадает с тем, что я слышала ранее от учителя.

И заиграл снова. Барышня поясняла: