Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 67)

Я почувствовал, как кровь прилила у меня к лицу, и снова кивнул. Жозефина поднялась и оправила платье.

– Скажу тебе по секрету, – сказала она, подойдя вплотную ко мне, – это очень мило, что тебя беспокоят такие вопросы. – Она постучала пальцем по моей груди, там, где сердце. – Хороший ты парень, Харро.

Когда мне представился случай поговорить об этом с Кетэ, то выяснилось, что она сама уже давно со всем разобралась. Она успокаивающе кивнула, когда я завел разговор на эту тему. Я так до конца и не понял всю эту таинственную хитрую методу высчитывания, но Кетэ дала мне понять, что она с этим справится.

– Эльзе заставляет меня строго следить за этим, – сказала она. Эльзе была старшей сестрой Кетэ. – Но мне, честно говоря, это изрядно надоело. Я уже не маленькая. – Она посмотрела на меня и крепко сжала мои руки. – Все под контролем, Харро.

В последние выходные апреля, почти сразу после дня рождения Гитлера, которому исполнилось сорок восемь лет, мы наконец отправились в путь. Весь город утопал в знаменах. За несколько дней до того Хильма спросила меня, не хочу ли я на выходных пойти с ней расклеивать по городу облатки[73] – от брата ей достался целый конверт таких круглых наклеек с эмблемой «Союзной молодежи». Похоже, этой бурной деятельностью она хотела отвлечь себя от Генриха.

– Не, не могу, – сказал я. – Мы с Кетэ едем в Дюбеновскую рощу.

Хильма расплылась в улыбке. Ее лицо не выражало ни зависти, ни грусти. От такой бессловесной поддержки я почувствовал себя совершенно счастливым. Именно это мне и было нужно сейчас.

На северной окраине города, там, где начинается дорога в Бад-Дюбинген, Кетэ слезла с велосипеда.

– Нам еще ехать и ехать, – сказал я.

– Знаю. Но мне хочется ненадолго остановиться. И насладиться этой красотой. Зима была такой долгой!

Кетэ была права. Тут всем распоряжалась одна весна, которая смела все мрачные, удручающие картины города с его бесчисленными униформами и черно-бело-красной раскраской. Поля переливались желтым рапсом.

Кетэ прислонила свой велосипед к дереву и достала из корзинки старательно упакованную миску с двумя ложками.

– Пикник! – пропела она и помахала, как веером, ложками.

Я огляделся в поисках местечка, где мы могли бы устроиться, но Кетэ, недолго думая, пошагала вперед по высокой траве и в какой-то момент опустилась на землю. Я последовал ее примеру.

– Подержи-ка, – сказала она, протягивая мне ложки. В миске оказался манный пудинг с изюмом, посыпанный корицей. Кетэ отложила крышку в сторону.

Мы по очереди запускали свои ложки в миску. Пудинг был фантастическим. Но все же я толком не ощущал его вкуса. Губы напротив, с аппетитом поглощавшие сладкую кашу, отвлекали меня. На Кетэ была надета та же кофточка, что была у нее в день нашей первой встречи. По торжественным случаям многие члены Союза немецких девушек носили такой наряд.

Но все равно по Кетэ было видно, что она к этому союзу не имеет никакого отношения. Достаточно было посмотреть на ее прическу – она специально стриглась очень коротко. Лично мне такой совсем не женский фасон очень даже нравился, потому что я мог спокойно любоваться ее шеей и изучить каждый сантиметр. Малейший поворот головы, открывавший манящую полоску за ушком, заставлял меня трепетать.

– Мне нужно тебя все-таки представить родителям, – сказала она, выскребая из миски последние остатки пудинга. – А то мама уже задает мне всякие вопросы. Хорошо, что Эльзе меня прикрывает. На этих выходных. Но только один этот раз, больше ни за что не будет. Так она говорит.

Я кивнул.

– Обязательно устроим знакомство. Я тебя тоже своим представлю. Но только мне еще нужно кое с чем разобраться. Дома.

– Я знаю, – сказала Кетэ и подковырнула землю носком туфли. – Я знаю.

Мы поехали дальше. Поля и луга перемежались мелкими поселками. Дорога была длинной, но приятной. Мимо проносились выгоны для лошадей, пастбища, на которых гуляли коровы, а в одном месте мы увидели даже несколько косуль, высунувшихся из еловой рощи. Большую часть пути мы ехали молча, крутили педали, подставив лица весеннему ветру.

За Бад-Дюбингеном я переоделся, сменив походную одежду на отцовский двубортный костюм. Мысль о том, что нам в гостинице могут дать от ворот поворот как несовершеннолетним, все это время сидела у меня в голове с наглой ухмылкой. Костюм нас выручит, говорил я себе.