Елена Комарова – Адвокат вампира (страница 82)
– И что самое удивительное, ведь он не считал, что поступает дурно! Напротив, с его точки зрения задуманное ужасное преступление являлось честью, оказываемой его несчастной жертве.
– Он был фанатиком и безумцем, – сказал Ван Хельсинг.
– И об этом даже не догадывались его друзья и коллеги. Нас так легко обмануть внешностью. Достаточно лишь следовать неким общепринятым ритуалам, чтобы никому и в голову не пришло задуматься, что скрывается за фасадом…
Профессор Ван Хельсинг вздохнул.
– Монстры, скрывающиеся под личиной благопристойности, мало чем отличаются от сородичей графа и других сверхъестественных существ, – негромко произнес он. – Чтобы сразиться с ними, для начала нужно признать их существование. С другой стороны, то, что мы считаем дурными поступками, для иных людей, напротив, высшая доблесть. Наши моральные принципы какому-нибудь коренному жителю Австралии могут показаться чушью.
– Но существуют же какие-то догмы, которым подчиняются все!
Ван Хельсинг открыл рот, чтобы возразить, и ему было что сказать.
«Мой добрый друг, – сказал бы профессор, – вы говорите о догмах веры. Все самые страшные преступления человечества совершались во имя веры». Или: «Вы верите в гуманное начало, но неверно обобщаете его до масштабов целой планеты».
– Я очень рад, что вы оказали мне честь, став другом и соратником, – вместо этого сказал Ван Хельсинг и отсалютовал Джонатану бокалом.
Спорить, по большому счету, было не о чем.
Тихо скрипнула дверь, и в гостиную вновь зашел Эрик, уже в домашних туфлях, длиннополом халате и с потрепанным томиком под мышкой. Прищурившись, Джонатан разобрал «Montaigne[5]» на обложке.
– Джентльмены, – сделал он общий поклон, – это снова я, влекомый долгом. Только что доставили телеграмму, и я взял на себя смелость расписаться в получении.
С этими словами он достал из кармана брюк сложенный листок.
– Вы, разумеется, ознакомились с содержанием? – спросил Ван Хельсинг, надевая на нос очки. Бывший Призрак Оперы счел излишним подтверждать очевидное.
– Боже мой, – только и сказал профессор, протягивая телеграмму компаньону.
Джонатан прочитал:
Глава 3. Пленник Парк-лейн
Очередной тусклый зимний день вступил в свои права, но серый облачный покров заметно истончился, обещая чуть позже порадовать горожан кусочком чистого неба, а может, даже и несколькими солнечными лучами. Грядущие праздники разбудили искорку подлинного тепла не только в замерзших и очерствевших человеческих сердцах. Смягчался даже сам неумолимый лондонский климат – и пусть ученые мужи рассуждают о воздушных потоках, поглядывая на хмурое небо.
Несмотря на то, что солнце еще не показалось, дневной свет проник в роскошно обставленную комнату на третьем этаже одного из самых богатых особняков на Парк-лейн, позволяя различить малейшие детали отделки, узор, вышитый на покрывале, несколько фарфоровых безделушек, украшающих столик у окна. Единственным пространством, скрытым в тени, оставался дальний угол комнаты. Свет словно бы и не стремился туда, замирая на полу и проводя по нему четкую границу между днем и сумерками.
Граф Аурель Аттила фон Виттельбурхартштауфен стоял у стены, опершись плечом и скрестив руки на груди, абсолютно неподвижный, будто бы и не живое существо, а исполненная талантливым художником статуя, но некоторые статуи выглядели более живыми по сравнению с этой скрывающейся в тени фигурой. Загляни кто в комнату – вероятно, и не заметил бы с первого взгляда ее обитателя, но заглядывать было строжайше запрещено хозяином этого особняка, мистером Дорианом Греем. Иностранный гость был предоставлен самому себе.
Пленник.
Осознание этого факта стало совершенно новым и крайне болезненным ощущением, причем не только морально, но и телесно.
Вот уже четыре дня он находился у Дориана Грея в доме, не имея никакой возможности его покинуть. Кажется, в этом было замешано какое-то омерзительное колдовство, сродни тому, о чем писалось в тех отцовских книгах, которые Август фон Виттельбурхартштауфен держал на самой верхней полке шкафа. Когда-то отец сам предложил побеседовать о магии, но Аурелю немедленно стало дурно от описания даже самых основных ритуалов, и граф перенес занятие на более подходящее время, оставляя единственному сыну все прочие богатства библиотеки. Подходящее время, увы, так и не настало до самого отъезда Ауреля в Англию, о чем юноша ныне горько сожалел. Понимай он угрозу, тогда не позволил бы пленить себя столь легко, и кому – человеку!