Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 48)
В среду я выхожу в школу, потому что папа встает и заставляет меня притворяться. Он стоит в дверях и говорит мне хорошо провести день и не забывать про наш уговор, а мама еще спит, хотя вчера не работала, и перед уходом я пакую в рюкзак все мелки, которые нахожу в доме.
И выхожу.
Я останавливаюсь у кафе, где продают лучшие сэндвичи для завтрака. Искусство – в улыбке продавщицы. В том, как она произносит «орегано». В том, как ее муж жарит яйцо, чтобы оно поместилось в лепешку, в том, как он кладет сверху сыр и ветчину, – в том, как складывает это все пополам, когда сыр тает, – в том, как он подхватывает эту конструкцию и кладет на лепешку. Все это – искусство.
Я дохожу до угла Южной и 4-й и смотрю, как туристы пытаются решить, какие чизстейки выбрать. Пэта или Джима? Вот в чем вопрос. Это самый главный вопрос. А истина такая: разница между двумя чизстейками так огромна, что надо попробовать оба. У всех свое мнение о том, кто из них аутентичнее, но кого сейчас волнует аутентичность?
Я нахожу подходящее место, чтобы начать рисовать своими мелками. На мне вчерашняя одежда. Около полудня кто-то кидает мне четвертак. Как будто я фонтан, а они загадывают желание.
Я решаю, что они загадали: «Знать, какой из чизстейков выбрать».
Спроси они, я бы предсказала им будущее.
Я ничего не рисую. Просто большие разноцветные фигуры. Ничего не приходит в голову. Видели, как люди мелками создают настоящие шедевры, да еще и в 3D? Я хочу нарисовать такое. Но не знаю как. Я даже не знаю, с чего начать. Так что я просто тру мелок об асфальт и создаю пыль. В этом нет искусства – наверное, потому что не приносит мне никакого удовольствия. Ну хоть та пара с сэндвичами для завтрака любит свое дело. А может, это просто работа. Не знаю. В любом случае в моих мелках искусства нет, и мне плевать. Хорошо, что я из себя это выплеснула. Дурацкое искусство. Кому оно нужно?
За ужином мама и папа замечают, что на мне одежда с понедельника. Мама что-то говорит о том, что мне стоит помыть голову. Папа говорит, что у меня грязная футболка, и указывает на следы мела на джинсах.
Никто не спрашивает, где я была весь день.
Мама с папой выглядят вымотанными. Такое с ними бывает, но не от работы. Это другое. Они вымотали друг друга. Это видно по тому, как они избегают смотреть друг другу в глаза. Может, у них было «родительское собрание». Полагаю, это на них они заключают свои родительские
В четверг и пятницу я иду по Брод-стрит, так далеко, как могу, и пою. Пою что попало. «Джингл беллз», хотя сейчас май. Детские считалки. Песни, которые я учила, когда ходила на занятия фортепиано.
На Брод-стрит никто не говорит мне ни слова. Я бы все равно не услышала ни слова, потому что не слушаю. К вечеру пятницы я начинаю думать, что сошла с ума. Я не та Сара, какой была. Я другая Сара. Я больше не слышу людей. Я слышу птиц. Я пытаюсь разобрать, что воркуют друг другу голуби. Я ем еду из мусорок, хотя у меня в кошельке пять долларов. Я хожу, хотя у меня есть проездной.
Мне плевать на грушу, которую я не смогла нарисовать. Мне плевать на Брюса. Мне плевать на Мехико. Мне плевать, если я останусь такой навсегда.
Я хотела на этой неделе сходить в мою новую школу, но не добралась. Я понятия не имею, что делаю, и понятия не имею почему. Часть меня хочет встать голой посреди Брод-стрит, намазаться ананасовым соком и бросаться в людей воображаемыми овощами. Другая часть хочет забраться на вершину небоскреба Либерти-Уан и начать распевать йодли, пока не охрипну.
Наверное, мне стоит сходить к психологу.
В пятницу на полпути к дому я вижу девочку с собакой. Я слишком устала, чтобы идти за ними, но мне хочется, потому что я не могу понять, как такой маленькой девочке разрешили одной гулять с собакой в этой части города.
Может, я не понимаю район. Может, я не понимаю собаку. Может, я не понимаю девочку.