Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 124)

Моргание – это искусство. Храп – это искусство. Чихание – это искусство. Это не сложно. Не нужно стараться быть лучше других, это не искусство. Это антиискусство. Искусство, наоборот, всеохватно. Это фрески по всему городу, это дети в парке и старики, которых вы видите в продуктовом магазине на углу и которые покупают только четыре предмета за раз. Искусство – это собачье дерьмо у дерева на Локаст-стрит. Искусство – это лязг мусорного контейнера за пиццерией в четыре утра. Искусство так же огромно, как небоскреб Либерти-Плейс. Искусство так же мало, как два обручальных кольца на дне моря.

В общем, вы поняли.

Никогда не происходит ничего нового.

Всё Перед Этим

Музей закрывается в пять, а мы приезжаем туда сразу после часа. Мы идем стайкой и не разделяемся, даже когда Брюс тащит нас по залу средневекового искусства. Десятилетняя Сара очень хочет увидеть комнату с доспехами, но она знает, что мы дотуда дойдем. Она держит мамину руку, и я ни секунды не завидую.

Мы попадаем в галерею с картиной Сальвадора Дали «Мягкая конструкция с вареными бобами (Предчувствие гражданской войны)», и мама перед ней останавливается.

– Это гротескно, но мне нравится, – говорит она. Это женщина, которая запускает руки людям внутрь и извлекает инородные предметы, а иногда маленьких животных, а иногда четыреста таблеток.

Я говорю, что хочу показать им «Спящую девушку». Все следуют за мной по лабиринту современных галерей, и я дохожу до места, где висел Лихтенштейн, но его там уже нет. Я спрашиваю у охранника: «Куда делся Лихтенштейн?»

Он отвечает: «Его перевезли на прошлой неделе».

Спящая девушка. В движении. Может, она проснулась. Может, теперь она счастливее.

40 спрашивает:

– Где тут зал Твомбли?

Я веду нас в комнату Твомбли. Десятилетняя Сара не может дождаться доспехов. Она говорит: «Это же просто каракули!» Я велю ей помолчать и указываю на надпись внизу моего любимого произведения в коллекции. Она гласит: «Как огонь, поглощающий все перед собой».

Мы все останавливаемся.

Мы все останавливаемся перед этим нацарапанным посланием, предназначенным только для нас.

Теперь мы можем расслабиться.

Мама делает глубокий вдох, я обнимаю ее, Брюс обнимает нас обеих, и Сары собираются вокруг нас, и мы образуем семью Испании. Семью Македонии.

Наша семья – независимо от того, как она выглядит в тот или иной день, – искусство.

Мама говорит: «Простите меня», и ее слова – искусство.

Я говорю: «Тебе не за что извиняться», и мои слова – искусство.

Брюс говорит: «Я так по вам скучал», и его слова – искусство.

Мы настолько этим поглощены, что не замечаем, как другие нас покидают. Нас вдруг становится трое. Трое расслабленных людей. Они даже не попрощались.

Вот все, что осталось.

Вот все, что нам нужно.

Никто не стал говорить «с этим ничего не поделать». Мы поделали.

Никто же не умер, и вообще.

Интересно, увижу ли я когда-нибудь снова десятилетнюю Сару? Я решаю, что увижу.

Тут я ловлю свое отражение в стекле за залом Твомбли и вижу ее там. Десятилетняя Сара там. В моем отражении.

Это сделала я.

Я сделала это по-своему, как и головной убор. Никто другой не смог бы понять, что впитала моя кожа за все эти годы лжи.