Дмитрий Емельянов – Тверской баскак. Том 4 (страница 70)
Ныне в палате на моей стороне стабильное большинство, и по этому поводу я не беспокоюсь. Моя голова пухнет от других проблем, и вникать в еще одни княжеские хотелки у меня нет ни времени, ни желания. За окном шумит очередная зимняя ярмарка, к тому же город переполнен депутатами Земского собора, князьями и их челядью. Нынче истекает шестилетний срок моих полномочий, и предстоят всенародные выборы. Наплыв народа такой, что даже в крестьянских домах дерут за угол бешеные деньги. И ведь платят, а куда денешься, не на улице же ночевать, коли Союз разросся до таких размеров, что выборы консула — это уже почти общерусское дело.
Не то, чтобы я опасаюсь выборов, нет, тут у меня полная уверенность. Никаких серьезных противников на горизонте не наблюдается. Просто это всего лишь третий Земский собор в Твери, а по нынешним несравнимым масштабам можно считать, что и первый такой. Количество городов в Союзе по сравнению с прошлым созывом выросло больше чем вдвое, а механизм выборов еще полностью не отработан, так что головняк это еще тот. С утра до глубокой ночи сыпятся проблемы, которые надо незамедлительно решать.
«А ты как хотел⁈ — Мысленно издеваюсь над самим собой. — Задумал поиграться в демократию, так хлебай полной ложкой! Это же твое собственное детище!»
Тут я немного лукавлю, в расширении Союза для меня больше плюсов чем минусов, ведь новых членов не уговоры ко мне привели, их нужда заставила. Для них Союз это в первую очередь я, и потому почти все новые князья и депутаты Думы смотрят мне в рот и с большим рвением бросаются выполнять любое мое слово. Ведь шаткое равновесие в Нижнем Новгороде, Рязани, Брянске, или Чернигове напрямую зависит от меня, и всем понятно, если что не так, то завтра там уже и князь может быть другой, и депутаты уже не те.
Словно бы в тему, мой взгляд упирается в хмурую физиономию моего недавнего противника — Романа Михайловича Старого. В памяти сразу же всплывает военная компания минувшего лета. Тогда после разгрома литвы я немедленно двинулся на Калугу и Тулу. Князь Роман боя не принял, а начал отступать к Брянску, но в этот раз город его не поддержал и на осаду не согласился. Пришлось князю решать, куда бежать дальше. Он попытался уйти в Литву, но на пути туда его уже ждали отряды Соболя. К тому времени под рукой у Романа оставалось не больше сотни самых преданных дружинников, так что схватка была недолгой.
Бывшего Брянского князя привели ко мне в шатер связанным и с замотанным тряпкой правым плечом. Я тогда с укоризной посмотрел на Ваньку, мол что это такое, поаккуратней нельзя было⁈
Тот только извиняюще развел руками.
— Ну а как⁈ — Его физиономия расцвела лукавой извиняющейся ухмылкой. — Я же ему вежливо предлагал, сдавайся княже! Так он нет, в драку полез! Вот пришлось урезонить!
Я приказал развязать князя, принести воды умыться, и налил стопку крепкой настойки, а когда тот выпил, сказал ему просто и доходчиво.
— Я тебя, Роман Михайлович, не держу! Хочешь бежать на литву, беги! Тока зачем…? Что тебя там ждет⁈ Участь изгоя, никому не нужного беглеца!
Понурившись, князь зыркнул на меня исподлобья.
— Тебе-то что за дело⁈ Сегодня твоя взяла, радуйся, а завтра…!
Он не договорил, но и так было понятно, что борьбы он не бросит и будет барахтаться, пока жив. Убивать его мне не хотелось. Князь, конечно, мне враг, но ведь на таких вот упертых мужиках Русь и держится.
«Отпускать его тоже нельзя, — подумалось мне тогда, — будет пакостить, пока жив! Его бы на свою сторону перетянуть, было бы другое дело! Такие люди цену своему слову знают, ежели поклянется, то будет верен клятве до самого конца».
Тогда, глядя на плененного князя, я постоянно держал в голове еще одну неразрешенную задачу — осажденный Киевским князем Чернигов. Само войско Александра проблемы не представляло, но с ним были отряды Куремсы, а снова бить ордынцев мне очень не хотелось. К тому же не стоило недооценивать негласную поддержку Сартака.
«Как бы так изловчиться, — подумалось мне тогда, — чтобы и Чернигов отстоять, и с ордынцами не поссориться!»
В то момент меня и осенило. Жестко посмотрев в нацеленные на меня глаза князя, я изобразил сострадательное участие.