Дмитрий Емельянов – Тверской баскак. Том 4 (страница 72)
Последние мои слова вызвали у Всеволода такое мстительно-мечтательное выражение лица, что я тогда чуть не рассмеялся. В общем я его дожал и, можно сказать, оказал ему неоценимую услугу. Всеволод слаб, и нынешний Чернигов точно не для него. Ему этот город было бы не удержать даже с моей помощью. Не Александр, так литва, а не литва, так еще кто-нибудь, но Чернигов у него все равно бы отобрали. У него, считай, у меня, а я отдавать этот город никому не собирался.
Пока я предавался воспоминаниям, у меня тут разгорелся настоящий пожар. Вместо уже побелевшего от ярости Глеба Смоленского, на его защиту вскочил Мстислав Торопецкий.
— Да как ты смеешь, князек худородный, пасть свою лживую открывать на Великого князя Смоленского⁈
— Что⁈ — Тут же взвился Всеволод Ярополкович. — Да ты-то кто сам, чтобы мне указывать⁈ Из какой крысиной норы тебя самого-то вытащили⁈
Загрохотав стульями, Мстислав Хмурый бросился на обидчика, но на его пути тут же выросла мощная фигура бывшего Брянского, а ныне Великого князя Черниговского Романа.
— Охолонь! Негоже нам тут мордобой чинить, чай не смерды какие!
«Достойные слова!» — Иронично поддерживаю Романа Старого и бросаю требовательный взгляд на председателя, мол разберись, но Ярослав прекращать дебош не торопится. По его лицу вижу, что ему этот скандал даже нравится, ему вообще в последнее время доставляет удовольствие все, что хоть сколько-нибудь умаляет мою значимость. Его возросшее эго не в силах совладать с банальной завистью. Он в Орде сидел, а вынес оттуда пшик, я же, несмотря на их с братом оговор, вернулся с барышом! Он с дружиной пошел Москву выручать, а в результате в осаде там проторчал, пока я литву не отогнал. Нахождение в моей тени его бесит, но рыпаться в открытую он пока не решается, и на том спасибо!
Видя, что от председателя толку не будет, поднимаюсь сам. Нахмурив брови, повышаю голос.
— Прекратите, господа! Здесь ведь не базар, а палата князей Союза городов русских. — Тишина наступает почти мгновенно, и я продолжаю.
— По-нашему уложению, два голоса имеют только председатель палаты и консул Союза, все остальные по одному независимо от срока пребывания. Ежели кто-то хочет это изменить, то порядок известный. Представь свое предложение, и палата проголосует!
Вот теперь я вцепляюсь взглядом в Глеба Смоленского.
— Или ты не согласен, князь⁈ — Не давая ему вставить слова, повышаю голос и поворачиваюсь к Мстиславу Хмурому. — Или кто-то здесь думает, что ему закон не писан⁈
Возразить мне никто не решается, и я также жестко обращаюсь к председательствующему Ярославу.
— Предлагаю, князя Мстислава Торопецкого лишить слова до конца сегодняшнего заседания и оштрафовать на сто пятьдесят рублей серебром.
У Торопецкого князя отвисла челюсть — полгривны для него существенная потеря. В палате повисла гнетущая тишина, и все взоры устремились на Ярослава. Что хотелось сказать Тверскому князю, я некогда не узнаю, но на открытую конфронтацию со мной он не решился.
— Согласен! — Еле слышно произнес он и уже торжественно во весь голос объявил. — Торопецкий князь Мстислав Изяславич за неподобающее поведение до конца заседания лишается слова и наказывается штрафом в полгривны серебром.
После этого я спокойно опустился в свое кресло, и заседание потекло в обычном русле. Эта эмоциональная схватка напомнила мне другой суд — тот, что случился под стенами Чернигова. Тогда в шатре ханского посланника Темулгена решался вопрос, кто имеет большие права на Черниговский стол.
В торце обширной юрты сидел сам нойон Темулген, рядом с ним два битигчи, тщательно записывающие за ним каждое слово. Справа от него мрачно настроенный Александр Ярославич, князь Киевский, с братом Даниилом, ныне князем Вышгородским. Слева князь Черниговский Всеволод Ярополскович и я.
Подъезжали к шатру одновременно, и пока телохранители нойона принимали коней и отбирали у нас оружие, мы вынуждено все вместе толклись у входа. Задрав головы, князья старательно делали вид, что не замечают друг друга, и лишь Александр, наградив меня испепеляющим взглядом, прошипел.
— Знал бы, что от тебя будет столько мороки, удавил бы собственными руками еще той зимой, и заступник бы твой не помог!