Дмитрий Емельянов – Горе Побежденным (страница 37)

— Ярость! Злость! — Сцепив руки за спиной, Лава обвел взглядом искаженные ненавистью лица. — Вот ваши главные враги!

Уверенная поза и магнетизм его голоса подействовали даже на тех, кто не совсем понимал, о чем говорит этот человек, а венд смотрел на них, как строгий учитель на расшалившихся учеников.

— Холодная голова и трезвый расчет — вот что отличает настоящего воина.

Лава неожиданно повернулся к фаргам:

— Он, — палец венда ткнул в бойца, начавшего потасовку, — хотел наказать обидчика…

В ответ вся шеренга недовольно заворчала, и Лава поднял открытую ладонь, останавливая их. — Возможно, справедливо, кто спорит, но что он получил? Ярость шла впереди разума, и в итоге вместо одного противника — десять!

— А вы? — Он развернулся к гавелинам. — Неразумность, неуважение к товарищам, бесконтрольная злоба! И что? Результат написан на ваших разбитых лицах.

Его слова встретила тишина, но это была не тишина согласия и раскаяния — это было молчание насупленных детей, все еще пылающих гневом. Таких людей трудно пронять словами: чтобы достучаться до их сердец, нужно зрелище. Яркое, убеждающее, способное поставить говорящего на ступень выше их всех, и тогда уже не важно будет, что он скажет, поскольку внимать ему станут уже не ушами, а всей широтой варварской души.

Если бы Лава не знал этого, он бы здесь не стоял. Все, что было сказано, — лишь прелюдия к главному. После секунды тишины, сотник вдруг повысил голос:

— Когда ярость кипит в крови, ошибаются даже лучшие из лучших. Даже такой стрелок, как Джэбэ, промахнулся с двадцати шагов. Стрелок, что на полном скаку бьет птицу в глаз, промахнулся в стоящего человека! Да еще в какого!

Кровь бросилась к лицу степняка! Возмущение, ярость, стыд! Не было только слов. Он не любил и не привык оправдываться, да и что тут скажешь. Камень! Какой камень? Откуда? Кто бросил? Он сам не видел, и в этом была правота чертова венда. Не видел, потому что был ослеплен яростью. Слов не находилось, но и промолчать Джэбэ не мог. Сцепив зубы, он все-таки выдавил:

— Я не промахиваюсь никогда!

Губы Лавы растянулись в усмешке:

— Прости князь, но ты лжешь! Твои руки дрожат от ярости! Бьюсь об заклад, ты и сейчас не попадешь в человека с двадцати шагов.

Джэбэ напрягся и аж подался вперед:

— Хочешь проверить?

— А почему нет! — Улыбка Лавы стала еще шире. — Даже больше того. Даю три попытки: попадешь в меня с двадцати шагов — значит, вы все были правы. — Тут он вновь обвел взглядом вокруг, обращаясь ко всему отряду. — Значит, ярость и злость ни на что не влияют. — Его взгляд вернулся к напряженному лицу Джэбэ. — А промажешь, то получится — я прав и даже у лучшего стрелка во всей степи дрогнет рука, если глаза его застилает злоба, а кровь бурлит от бешенства.

Нойон замялся. В своей руке он не сомневался: с двадцати шагов он не то что в человека — в летящую муху может попасть, но убивать венда ему не хотелось.

В возникшей тишине со всех сторон послышался возбужденный шепот:

— Что он говорит?

— Чего хочет-то?

Лава прекрасно знал, что большая половина его отряда знает лишь с десяток туринских слов и совсем его не понимает, но это было не важно. Потом, те, кто понял, расскажут остальным, да и приукрасят, как водится. Доносящиеся обрывки фраз как раз доказывали, что он абсолютно прав.

— Говорит, что степняк не попадет в него с двадцати шагов.

— Эка загнул! Это же Джэбэ-нойон — считай, он покойник!

Толпа вокруг, словно забыв, как они только что лупили друг дружку, уже начала обсуждать шансы сотника, и большинство сходилось на том, что венду конец.

Мнение большинства Лаву нисколько не расстроило: все шло так, как и задумывалось. Слова его предназначались для вождей, а зрелище — для толпы. Ничто так не поднимает боевой дух, как вера в превосходство и неуязвимость командира.

Хитро прищурившись, он подначил степняка:

— Так что, князь, нервничаешь? Боишься, что подведет тебя рука?

Это был уже вызов, на который не ответить нельзя, и Джэбэ зло скривил губы:

— Ладно, венд, хочешь умереть — твое дело. У меня рука не дрогнет.