Дмитрий Емельянов – Бастард Александра (страница 14)

Я смотрю, как все меньше и меньше гостей остается лежать, и все больше их присоединяется к тому или иному лагерю. Навскидку, оба они примерно равны, и, насколько я помню, тут выявляется еще один водораздел македонско-греческой аристократии. За Пердикку встали почти все командиры тяжелой конницы, то бишь высшая родовая знать, а за Мелеагром выстроились таксиархи и тетрархи пехоты, то есть новая аристократия, выросшая за годы Великого похода, — рангом пониже и родом поскуднее!

В этой набирающей силу заварухе спокойствие сохранили лишь немногие. В их числе — тот, кого на траурной церемонии Мемнон назвал Эвменом. Продолжая полулежать все это время, он поднялся лишь тогда, когда словесная баталия встала на грань перехода в рукопашную.

Встав между двух огней, он умоляюще поднял руки:

— Друзья мои, одумайтесь! Сегодняшний день и так полон горечи, давайте не будем омрачать его еще и братоубийственной междоусобицей. — Он умиротворяюще посмотрел сначала на одних, потом на других. — Сегодня мы выслушали два предложения, но ничто не говорит нам о том, что мы должны решить этот вопрос именно сейчас. Давайте разойдемся и подумаем хорошенько, а через два дня соберемся вновь и примем обдуманное и взвешенное решение.

Его разумные слова и спокойный тон подействовали на всех отрезвляюще, и с обоих сторон донеслись крики:

— Грек прав!

— Эвмен дело говорит!

В этих условиях первым нашелся Пердикка. Он поднял руку вверх, призывая к вниманию, и произнес:

— Хорошо! Я объявляю перерыв в сегодняшнем собрании. Через два дня мы вновь встретимся в этом зале и, надеюсь, сможем прийти к согласию!

Глава 3

Город Вавилон, начало июня 323 года до н.э.

В руке Зику чадящий масляный светильник, и его крохотный язычок пламени лишь сгущает сумрак вокруг. Стараясь не издавать лишних звуков, мы возвращаемся обратно в спальню. Зику идет впереди; его черная фигура практически сливается с темнотой, и если бы не белая повязка на бедрах, то я потерял бы его в двух шагах.

Приглушенно шмякают по мраморным плитам босые ноги. От толстых каменных стен веет холодом, и я плотнее кутаюсь в кусок шерстяной ткани, который здесь, по недоразумению, называют одеждой.

К счастью, мы уже пришли. Зику останавливается у двери моей комнаты; его рука уже ложится на ручку, и тут я вдруг замечаю, что дверь закрыта неплотно. Я закрывал ее сам и точно помню, как чуть перекошенная дверь упиралась, и мне пришлось поднажать, чтобы вогнать ее в рамку.

То ли я пересмотрел в прошлой жизни шпионских фильмов, то ли сегодня я на таком адреналине, что весь на нервах, но я перехватываю запястье парня, прежде чем он успевает толкнуть дверь.

Рука Зику замирает в воздухе, а сам он с недоумением смотрит на меня: мол, что случилось? Я же, толком, не могу ему ничего объяснить. С одной стороны, вроде бы и нечего объяснять — мало ли кто мог зайти в мою комнату за время нашего отсутствия, — а с другой… Если кто-то ждет меня за этой дверью, то лучше не объявлять ему, что он обнаружен.

Приложив палец к губам, тяну парня за собой подальше от двери. Отойдя на шаг, молча показываю ему на щель, но в отличие от понятливых героев боевиков, Зику лишь пожимает плечами и недоуменно таращит глаза: мол, и что⁈

«Действительно, и что⁈ — мысленно спрашиваю себя. — Звать охрану? А если там никого нет? Надо мной будет потешаться весь Вавилон! Это еще полбеды, гораздо хуже, если те, кто охраняют дворец, как раз сейчас и находятся в моей спальне!»

Ответа у меня нет, как нет и понимания, что делать. Пользуясь моей нерешительностью, Зику высвобождает свою руку и, одарив меня ободряющей улыбкой, вновь берется за дверную ручку. Для пущей уверенности он передает мне светильник и толкает дверь.

Противно заскрипев, проворачиваются петли, и дверное полотно медленно поплыло вовнутрь комнаты. По-прежнему держа на губах улыбку, Зику делает шаг, и в этот момент его лицо искажается гримасой боли. Тело заторможенно начинает оседать на пол, и в неверном свете чадящего огня я вижу торчащий у него из груди нож.

«Твою ж мать!» — успеваю выругаться, и в тот же миг мои глаза упираются в глаза убийцы, стоящего по ту сторону дверного проема.