Антонина Чернецова – Колыбельная для медведицы (страница 14)

– Как твой медвежонок? – спросила Ванда, когда вошедший в таверну Юкас уселся за стойку.

– Умрёт сегодня или завтра, – махнул тот рукой.

– Я передала для него лекарство, твоей девчонке. Если уж ты приволок её к нам, позволь спросить, почему она такая грязная и так легко одета?

– Ванда! Любовь моя! Она приволоклась сама! Джута, вредная баба, не позволила от девчонки избавиться. Хочешь, возьми её себе! – с некоторым раздражением ответил Юкас.

– У меня на шее сидят двое олухов сыновей, их бабы и тупоголовые внучки! – весело ответила трактирщица. – Это не считая всех остальных убогих, согретых теплом моего внимания, вроде тебя и Теи!

Сыновья у Ванды были умными, работящими, обладали добрым нравом и обожали мать. Их жёны – красавицами и замечательными хозяйками. Внучки – милейшие, хорошо воспитанные и сообразительные девушки. И никто из них не сидел у неё на шее. Но такова была природа Ванды – ругать всё, что ей было дорого.

– Я передам девчонке еды, не вздумай съесть всё сам! И ещё трав. Подойди ко мне, когда соберёшься восвояси.

В дверях таверны появился Занг с отцом и младшим сыном – тем самым пареньком, что нёс карты вчера. Старик подмигнул хозяйке, та смущённо улыбнулась, не обронив в его сторону ни одного слова.

* * *

Когда Юкас вернулся домой, Лотта вычёсывала старого медведя. Делала она это старым гребнем со сломанными зубцами, который нашла тут же, в сарае. Шерсть животного свалялась и плохо распутывалась. Медведю не слишком нравилось это занятие, но он ни разу не огрызнулся на Лотту. Юкас с удивлением наблюдал за этой картиной. Старый медведь не отличался дружелюбием и снисхождение проявлял лишь к хорошо знакомым людям.

– Эй! Как тебе это удалось? – спросил Юкас, приближаясь к ней. – Как он подпустил тебя?

Лотта пожала плечами:

– Я сказала, что хочу ему добра, и он услышал.

Юкас хмыкнул и продолжал смотреть с нелепым желанием, чтобы она больно дёрнула медведя, а тот вскочил, зарычал, показывая большие жёлтые клыки, один из которых сломан почти до самого основания, ударил девчонку лапой, отбросив её от себя. Но ничего подобного не случилось, она спокойно продолжала своё занятие, выбирала свалявшуюся шерсть и, кажется, совсем не боялась.

– У твоего отца был медведь? – спросил Юкас.

– Нет, что ты! Он себя-то с трудом кормил. А про нас с братом и вовсе забывал.

– Мне не интересны все эти семейные подробности.

– Ты же сам спросил.

– Я спросил не про отца. Ты предпочла остаться в сарае с медведями, когда я звал тебя в дом, возилась с больным медвежонком, вошла в доверие к Джуте. А сейчас вычёсываешь медведя, который не любит внимания, терпеть не может, когда к нему прикасаются, и он совсем недавно за такие же действия чуть не убил меня. В той убогой деревеньке, где ты выросла, наверняка, был лишь один медведь – у главы вашего поселения.

– У нас вообще не было медведей, – ответила она. – Даже у того, кто считал себя главным. Но мне они всегда нравились. Первый раз я увидела медведей, когда к нам пришли за платой. Тогда мы ещё могли им заплатить. Пришедших было шестеро, но хватило бы и троих. И они прибыли на медведях. Большой зверь со шрамом на морде и круглой серьгой в ухе внимательно посмотрел мне в глаза и навсегда забрал моё сердце.

– К вам приезжал Маран, их вождь? – недоверчиво спросил Юкас, не веря своим ушам. – В ту замшелую местность?

– Я не знаю его имени.

– Опиши мне шрам на медведе. В каком ухе была серьга? И какая именно?

– Шрам наискось проходил через всю морду. А серьга – медная, в левом ухе. Густая шерсть блестела на солнце, а кончики её были светлыми, – эта картинка навеки отпечаталась в её памяти, и она улыбалась, представляя умную медвежью морду.

– Хочу тебя огорчить, хотя мне насрать, огорчишься ли ты, но сердце твоё отдано самому злобному существу на этой земле. Этот медведь со своим хозяином поработил тут всё! Он сломал множество жизней, в том числе и твою. И твоё несчастное сердце он использует разве что в качестве закуски!

– Жизни у меня всё равно не было, – серьёзно посмотрела на него девочка.

Юкас уже собравшийся было уйти обернулся, и, оглядев ребёнка, неопределённо хмыкнул. А затем, как будто что-то вспомнив, добавил: