Андрей Богданов – Перо и крест (страница 46)
- Как пищаль медная скорбь наша. Разграбленные имения, нищета и позор кричат к тому, кто хочет праведно судить вселенной, кто отнимает дух князьям и страшен больше царей земных! Тому слава ныне и в день века. Аминь".
Так взывал Антоний к своему бывшему другу и соратнику, единомышленнику и собеседнику, желая получить в тяжелый час даже не помощь, но хотя бы слово сочувствия. И получил ответ Иуды - но не раскаявшегося, а гордого в своей измене и кичащегося предательством. Как человек, которого Антоний спас от нищеты, разбогатев и возвеличившись стал злом большим, чем прежний грабитель (который сохранял все же остатки совести), - так и ученый искатель истины, заняв теплое место в церковной иерархии, ныне бил Антония больнее, чем невежественные судьи на соборном суде.
Ответ богоявленского игумена и ученого справщика Печатного двора Ильи Антонию Подольскому является образцом апологетики смиренной покорности духа и полон проклятиями,,самомыслию". Илья не просто подчинил свой ум начальственным указаниям, он вдохновенно проповедовал идеи „хождения по одной половице", суждения „не выше сапога" и воспевал бессмертный лозунг: „Не рассуждать!" Его послание Антонию - Еажное свидетельство из истории формирующейся российской интеллигенции, испытавшей уже в зачаточном состоянии тяжелое давление Великого разорения и Смуты. Послание показывает, как, пораженные ужасом истребления инаковерия и инакомыслия, ученые, книжные люди сами становились винтиками машины духовного гнета, которая утрамбовала под один уровень общественную мысль, беспощадно давя все сколько-нибудь выдающееся, отличное от других.
Антоний забыл, что его старый друг стал винтиком церковной организации. Илья об этом напомнил. „Как смел ты дерзнуть, - писал он Антонию, - в исповедании православной в Троицу бога веры изменить установление о исхождении Святого животворящего Духа, утвержденное вселенскими соборами?!. За это - и изгнание в дальние страны, и озлобления, и скорбь немалую терпишь, и здесь (в Москве. - А. Б.) в оковах и узах страдаешь, пока не покаешься начисто!"
Антоний взывал к милосердным идеям Нового завета - Илья с восторгом приводил ветхозаветные прецеденты жесточайших наказаний за малейшую ошибку, даже за проступок, совершенный с лучшими намерениями. Обращение Антония с просьбой о сочувствии кажется Илье нелепым. Если бы еретик валялся в ногах у церковных иерархов и, рыдая, молил о прощении, его еще можно было бы „исправлять духом кротости". Те же, кто отличается „упрямством и самомнением", не заслуживают жалости - „да устрашатся и прочие!".
Идея милосердия настолько чужда тому, кто стал частью церковного аппарата, что Илья небрежно бросает: зачем жалеть человека, не позаботившегося о язвах на своем теле, вызвавших лихорадку, нагноение и смерть? Что же тогда говорить о человеке, обезумевшем настолько, что „прельщается самосмышлением"?! Ясно, что его надо уничтожить, как нарыв, но Илья переходит к этому очевидному для него итогу не сразу, а вдоволь поиздевавшись над надеждами своего бывшего единомышленника, пространно оспаривая все тезисы послания Антония.
„Ты начальственно повелеваешь нам разуметь, - пишет Илья, - как с утра и до вечера изменяется время - а сам не одно уже, не два, не три лета, но множество в прежнем своем дерзком неистовстве пребываешь, не изменяясь, как рысь не может сбросить пестроту свою или негр - черную кожу свою". Негибкость Антония, его неспособность приспосабливать свои взгляды к требованиям изменчивого времени вызывают у Ильи резко отрицательное отношение. Ведь Антоний - не начальник, не пастырь душ, а подначальный, овца в общем стаде, и должен идти, куда пастух гонит все стадо. Иной путь - мятеж! „А о сытости, и о цеженом вине, и о прочем мирском напоминаешь мне - и это все так! - не может не похвалиться Илья наградой за свое послушание. - Но берегись, да не впадешь в фарисейство". Каждому свое: мятежнику - цепи, послушному - достаток.
Потерять достаток страшно. „Вспомнил ты о пастырях, как приписали тебе беззаконие, и говорят на тебя зло за благо, и отвечают ненавистью на любовь твою, и не уподобляются ни в чем нашему Владыке и благодетелю, и, будто древних мучителей лютость восприняв, губят тебя дальним заточением, - отвечает Илья узнику. - И ты, не знаю, о каком способстве пишешь к нам?!"