Алёна Кручко – Полуночные тени (СИ) (страница 62)
— В наемниках, в охранниках… не знаю! Может, и с бароном. Дался он тебе, какая разница! Ой, а Злыдню-то, Злыдню?!
— Гвенде завтра отведу.
— Ох ты ж лапушка моя, Злыднюшка… Гвенда с нею как еще поладит…
Голос бабушки предательски задрожал. Я вздохнула: отдавать Злыдню в чужие руки и правда жаль.
— Договорюсь я с ней, ба… поладят.
— А может, с собой, а? Молочко-то, оно…
Я села рядом с бабушкой, обняла трясущиеся плечи:
— Не плачь. Хочешь ее с собой, значит, возьмем с собой. Все равно своими ногами побежит, она тебе не одеяла, места не запросит. А в замке авось не заругаются, найдут местечко для еще одной козы.
— Как уходить-то, — всхлипывала бабушка. — Прижились мы с тобой здесь, хозяйством обросли, все равно что с корнями выдираться. Ох, горюшко…
— Так вернемся же.
— Ты, девонька, войны не видела. Вернемся, а тут — пепелище. А нет, так разграблено все, а что не взято, то испохаблено. Весь-то дом с собой не унести…
Дом… мне вдруг и впрямь стало страшно, что вернемся — а его нет. Вот этого стола, за которым чаевничаем, принимаем гостей, разбираем травы. Жбана с квасом в углу, медного рукомойника, полки с расписными мисками. Накрытой лоскутным одеялом кровати, на которой я спала почти всю жизнь — уж сколько себя помню, точно. Сундука с нарядными рубахами, праздничной полосатой юбкой и зимним полушубком — невелико богатство, а все жаль. В таких сундуках, подумалось вдруг, деревенские девчонки собирают приданое. Только мне приданое без надобности, и вечера я провожу не за вышивкой и прочим рукоделием, а бабулину науку перенимая. Пришлую лекарку если кто и захочет за себя взять, так уж точно не ради сундука с добром или доли в отцовом наделе. Такая жена, как я, деревенскому мужику только в убыток: ни в поле помочь, ни на огороде, разве скотину обиходить… А лекарское дело хлопотное, времени берет изрядно. Какому мужу понравится, что жена одно в лес за травками бегает, да не всегда днем, бывает, и ночами? Вот и нет здесь для меня женихов…
В этот вечер мы так ничего и не собрали. Носами прохлюпали…
— Ладно, — сказала я, когда совсем уж стемнело, — завтра Гарник точно не появится, он сказал, приедет, когда Анегард вернется. Успеем. А может, еще и не будет никакой войны?
Бабушка только вздохнула в ответ.
Я долго сидела на кровати, завернувшись в одеяло и глядя в окно. Все думала, правда ли война может дойти до нас, и что будет тогда с нашим домом, и с деревней, и с теми людьми, кого я привыкла называть соседями. Ничего хорошего у меня не выходило, и заснула я в слезах.
А проснулась — в самый глухой час ночи — оттого, что показалось, будто кто-то меня зовет.
Я села, прислушалась. Нет, все тихо. Приснилось? Слишком уж ярко для сна…
Вспомнилось пробуждение в начале лета — той ночью, когда прилетела в наши края Зигмондова стая. По коже пробежал холодок. Я встала, подошла к окну.
Под окном стояла лошадь. Черный конь, теряющийся в ночной тьме.
Огрызок луны едва виднелся из-за туч, но все же я разглядела какой-то бесформенный груз на конской спине.
И этот зов… беззвучное отчаянное «помоги», не ко мне на самом деле, в никуда — или прямиком Звериной матери.
Я выбежала, даже не одевшись. Не знаю, что за дикое предчувствие стукнуло меня, но я совсем не удивилась, увидев в седле, бессильно упавшим на шею вороного, — Анегарда.
Разжать его смерзшиеся на гриве пальцы удалось не сразу.
— Слезайте, господин…
Обхватила, потянула на себя. Стащить с седла здоровенного парня, и при этом не уронить его и не упасть самой — не думала, что я на такое способна! Анегард был не вполне без чувств, но все же больше мешал мне, чем помогал. Спасибо, его вороной стоял как влитой, лишь раз или два переступил копытами, — хотя страх и беспокойство благородного скакуна обдавали меня ледяным ознобом, здорово мешая соображать.
Мы ввалились на кухню, и у меня отлегло от сердца: бабушка уже затеплила огонь и поставила греться воду.
— Как хорошо, — выдохнула я, — что ты проснулась.
— Что с ним?
— Не знаю…