Алмаз Эрнисов – Опознание невозможно (страница 3)

Зажав микрофон рукой, он объяснил ей:

– Пожар.

Болдт работал в убойном отделе (в отделе по раскрытию убийств), так что пожар должен был быть серьезным.

Она снова вздохнула – это означало, что ее совершенно не заботит содержание разговора, ее беспокоит только его продолжительность.

– Говори потише, – рассудительно заметила Лиз. У Сары был чуткий сон, а детская кроватка находилась от них всего в нескольких футах, у стены спальни, где раньше стоял комод с зеркалом.

Детский плач раздался незамедлительно, словно Лиз сглазила. Болдт решил, что причиной стал голос матери, а не его разговор, но не собирался спорить на эту тему.

Он записал адрес и повесил трубку.

Лиз подошла к кроватке, и Болдт окинул ее восхищенным взглядом. Она держала себя в форме, оставаясь стройной и подтянутой, а после вторых родов это было не так-то легко. Она выглядела на десять лет моложе других женщин ее возраста. Когда малышка, которую она вынула из кровати, жадно припала к материнской груди, Болдт почувствовал комок в горле от любви и зависти. В его жизни случались неожиданные мгновения, которые останутся с ним навсегда, врезавшись в память, словно фотоснимки, и сейчас наступил один из них. Он чуть было не забыл о телефонном звонке.

Лиз негромко разговаривала с малышкой. Она оглянулась через плечо на своего супруга.

– Извини, что набросилась на тебя, – сказала она.

– Я перенесу телефон, – пообещал ей Болдт.

– Если ты сделаешь это в течение нынешнего десятилетия, будет очень неплохо, – откликнулась она. Они улыбнулись друг другу, а потом улыбки их стали шире, и Болдт подумал о том, как ему повезло, что он делит с ней свою жизнь, и он так и сказал ей, а она покраснела в ответ. Лиз снова легла на кровать, не отнимая ребенка от груди. Майлз сооружал уже второй этаж у своей игрушечной крепости. Может, он вырастет архитектором, подумал Болдт. Кем угодно, только не полицейским.

Лу Болдт почувствовал вонь пожара еще до того, как увидел его. Призрак пожара, подобно вывалившимся внутренностям, накрыл собой большую часть Уоллингфорда, осев легкой туманной дымкой на озеро Лейк-Юнион. От него совсем не пахло смертью, скорее, сырым древесным углем. Но если Болдта, сержанта отделения преступлений против личности, вызывали на пожар, это значило, что погибли один или несколько человек, и начальник пятой команды уже сообщил о подозрительных причинах. Кто-то поджег здание. И кто-то еще погиб.

Каждый год в Сиэтле случалось много пожаров. Впрочем, по общенациональным меркам, немногие из них влекли за собой гибель людей, но когда это происходило, то всегда – всегда, повторил он про себя – погибал кто-то из пожарных. Последним по счету самым страшным пожаром был пожар в Пенге: при его тушении погибли четверо пожарных. И хотя с тех пор прошло четыре года, воспоминания о нем были еще свежи в памяти жителей города. Болдт работал над этим делом. И еще одного такого же ему не хотелось.

Когда ему позвонили, он был не на дежурстве. Строго говоря, расследованием должен был заниматься другой детектив, а не он. Но как-то так получилось, что сейчас он, Лу Болдт – слегка полноватый мужчина с седеющими висками, немного волнуясь, гнал потрепанный служебный «шевроле» – «шеви», по адресу, нацарапанному им на листке бумаги, вырванном из блокнота, который ему подарили на Рождество. Он был очень обязательным, с чрезмерно развитым чувством долга, вот так. Болдту, как «заслуженному ветерану» убойного отдела – эвфемизм, означающий, что он уже староват для такой работы, – чаще других доставались грязные и запутанные дела. При его работе успех одновременно являлся и наказанием.

Он много раз размышлял о том, что лейтенант Фил Шосвиц поручал ему самые сложные дела, чтобы убедить его подать заявление и добиться должности лейтенанта. Но Болдту нелегко было расстаться со своим положением. Бумажной работе он предпочитал работу с людьми.

Сцены пожарищ внушали ему страх даже на расстоянии. Дело было не в полицейских мигалках – к ним он давно привык. И не в переплетении шлангов, или в мокром, блестящем тротуаре и сверхъестественном виде пожарных, в их рабочих костюмах, шлемах и масках. Во всем виноват был сырой, мускусный запах – запах сгоревших отбросов, сопровождающий любой пожар, и живое воображение Болдта слишком реалистически рисовало ему картину: запертая комната, пожираемая языками пламени, и он, пожарный, стоит в самой ее середине, угодив в огненную ловушку, отчаянно орудуя пожарным шлангом; вот проседает горящий потолок, под ногами проваливается пол, обрушивается стена. Смерть в огне была худшим, что он мог себе представить.