Алмаз Эрнисов – Опознание невозможно (страница 28)

Бен стал читать более внимательно. Каждую статью, в которой шла речь о каком-нибудь преступлении, он прочитывал вслух. Они вместе вырезали статьи из газеты ножницами и складывали их стопкой. В газетах было полно сообщений о всевозможных преступлениях.

– Ничего особенного, – заметил Бен.

– Да. Ничего особенного. – Она отложила газету в сторону, посмотрела на Бена и попросила: – Расскажи мне, что ты помнишь о нем, Бен.

Это был тест. Эмили то и дело повторяла его, заставляя Бена упражнять и напрягать память. Она утверждала, что от этого он станет умнее. Он принялся перечислять все, что смог вспомнить о потрепанном грузовичке-пикапе, доме-автоприцепе, о том, что лежало на переднем сиденье. Бен рассказал ей, как его подмывало заглянуть внутрь автоприцепа через световой люк. Он дал ей подробное описание того, что подсмотрел в глазок: коротко остриженные волосы, глаза-буравчики, пальцы на правой руке.

– На сколько лет он выглядел? – спросила она.

Бен точно знал, как ответить на этот вопрос. Ему понадобилось одно мгновение, чтобы произвести в уме вычитание.

– На двадцать восемь, – ответил он, воспользовавшись датой рождения, которую они уже знали.

Она потрепала его по голове, взъерошив волосы. Так Эмили показывала Бену, как он ей дорог.

Она сказала:

– Он был обут в черные ботинки военного образца. На тыльной стороне ладони левой руки у него остался слабый отпечаток красной печати со словом «образец» – вероятно, из какого-нибудь бара или ночного клуба. Расплачиваясь со мной, он вытащил бумажник. У него был пропуск в Пи-Экс, оптовый торговый центр на базе, а это означает, что он или служит в армии, или работает там. Его водительские права выданы в Канзасе; город я рассмотреть не смогла. Вместе с деньгами у него лежал билет на «Морских хищников».

– У него пояс с большой серебряной бляхой, – вспомнил Бен. – Как у ковбоя с родео.

– Очень хорошо, – воскликнула она. – Да. Это мне тоже бросилось в глаза. А ты заметил кое-что, когда он повернулся, собираясь уходить?

– Что-то было у него сзади? Я не помню, – ответил он.

– На его ремне, – уточнила она. – Там на коже было выдавлено его имя. Ник.

– Этого парня зовут Ник?

– Да. Ему двадцать восемь лет, он работает на одной из баз далеко от родного дома, является футбольным болельщиком, частенько бывает в барах по вечерам, одно время ездил на лошади сам, или у него был родственник, который ездил. Он прокручивает сделки, которые настолько беспокоят его, что он попросил составить для него астрологический прогноз. Сумма сделки намного превышает шестьдесят баксов, в противном случае он не пожелал бы расстаться с такими деньгами.

– Мы много о нем знаем, – заметил Бен, приятно удивленный.

– Да, знаем, – откликнулась она. – Но мы не знаем того, что он затеял. – Она просмотрела небольшую стопку статей, которые они вырезали из газет. – И у меня такое чувство, что это – самый большой его секрет.

Глава девятая

Когда Лиз добровольно вызвалась забрать детей с собой в летний домик на выходные, Болдт понял, что назревают неприятности. Обычно она считала, что домик находится в отдаленном месте, что туда невозможно будет вызвать врача, если он вдруг понадобится детям, и еще ее беспокоило, что летний домик очень далеко от города, с его воскресными развлечениями. Кроме того, Лиз часто жаловалась на то, что в домике холодно, а для начала октября это было существенным недостатком. Она не позвонила ему на работу, а вместо этого оставила записку, которую он мог получить только после того, как она с детьми были уже далеко, то есть ее решение уже не подлежало обсуждению. Это показалось ему очень странным, совершенно нетипичным для Лиз – пока он не дочитал до того места в записке, где она предлагала ему «приехать, если он сможет вырваться». И вот тут он понял, что это – тест, тайный умысел, и все встало на свои места. Его поставили перед выбором: семья или работа.

Лиз знала, что когда он вцеплялся зубами в какое-нибудь дело вроде нынешнего пожара, не могло быть и речи, чтобы бросить его. Такие дела появлялись у него примерно раз в два года, но она ненавидела их лютой ненавистью, ненавидела сильнее, чем когда ему приходилось расследовать одновременно шесть случаев нанесения побоев в семье и он отсутствовал по пятнадцать часов в сутки. Она словно ревновала его к этим крупным делам, как будто они обкрадывали ее, отнимали что-то глубоко личное, когда он с головой уходил в их расследование.