Алмаз Эрнисов – Опознание невозможно (страница 16)
– Вы его в руках держали? – спросил Болдт.
– Да.
– Кто-нибудь еще?
– Нет, я больше никому не показывал.
Болдт взял карандаш и развернул им конверт к себе. Борясь с любопытством, он спросил:
– Почему я? И почему сейчас?
Похоже вопрос заставил Гармана нервничать, но он был готов к ответу:
– Сколько таких писем мы получаем? Ты, я… Шарлатаны, уроды, наркоманы… Бывшие стукачи, которые нам больше не нужны… После моего интервью на ТВ я получил целую серию писем от одной женщины. Первым было очень сексуальное письмо. Затем еще одно письмо с фотографией. Потом еще одно, с фотографией, где она была обнаженной по пояс. Пятым было письмо с ее фотографией голой на кровати. Шестым было видео. К счастью это было последнее. Поэтому, когда что-то подобное приходит, ты откладываешь это в сторону и думаешь – уроды… Но это пришло мне как раз в день пожара у Энрайт, на мой домашний адрес, не на работу.
– И вы принесли это сегодня на совещание, но решили там не показывать, – напомнил Болдт. – Почему?
– Ну я же показываю его сейчас тебе, – сказал Гарман, широко улыбнувшись.
– Почему мне, а не своим коллегам?
– Этим парням? Я же один из них. Мы все расследуем пожары и я знаю как они думают. Они бы просто высмеяли меня там. Это, – сказал он, указывая на конверт, – может помочь, а может и нет. Но в любом случае, это – тебе. Не мне, не этим ребятам. Если там и есть что-то, то только ты в этом разберешься.
– Да ладно…
Болдт не хотел брать письмо. Он больше вообще не хотел заниматься этим делом. Слишком много людей стояло между ним и уликами, слишком мало он знал и слишком много пришлось бы изучать. Он знал, что если бы не труп, то это вообще не было бы его делом. На какой-то момент он даже возмутился Дороти Энрайт.
Словно почувствовав его настроение, Гарман сказал:
– Послушай, скорее всего, это просто ерунда. Там не угрозы или что-нибудь в этом роде. Там кусок пластика со стены и стих. Ну и что? А потом я подумал – может быть, в этом что-то есть? Ты видишь эти пятна на конверте? Я выкинул его в мусор. Он провалялся там три дня. Я вытащил его сегодня перед совещанием, потому что понял, что там то же число…
– Оно было отправлено с Капитолийского Холма.
– Да, я это тоже видел.
С помощью карандаша Болдт осторожно открыл конверт. Приподняв конверт карандашом, он вытряхнул его содержимое на стол. Ничем не примечательный расплавленный кусок зеленого пластика размером с фишку для покера.
Используя еще один карандаш, Болдт вытащил и развернул вложенную записку. Его взгляд упал на примитивный рисунок безголового человека, залезающего на лестницу. Болдт понял, что это, видимо, должно было изображать пожарника. Тот факт, что у пожарника не было головы, означал, что придется обратиться к психологу – Дафне Мэтьюз.
Рядом с рисунком, тем же почерком, что и адрес на конверте, было написано:
После мучительной паузы Болдт поднял глаза и сухо сказал:
– Мне это не нравится.
– Угу, – сказал его собеседник, – Я знаю, что ты имеешь в виду.
Глава пятая
Психологический портрет был готов в пятницу.
Дафна Мэтьюз, психолог отдела, уведомила Болдта об этом, оставив ему сообщение на стопке бумаги, приложив к нему свой отличительный знак – улыбающуюся птичку.
При виде Дафны у Болдта все еще перехватывало дыхание. Некоторые вещи никогда не меняются. Он задумался о том, что было причиной его интереса к этой женщине: ее роскошная грива каштановых волос или узкое лицо с острыми чертами. Вероятно, все-таки ее стройная фигурка, смуглая кожа и тонкие пальцы. Она была женщиной, способной сыграть сет в теннис, отговорить самоубийцу выпрыгивать из окна или провести пресс-конференцию, на которой никто не повысит голоса. А может, во всем были виноваты ее губы – розовые, пухлые, которые должны быть мягче растопленного масла и такими сладкими на вкус! Да еще ее одежда. Она одевалась красиво, хотя и не по последней моде. Утром двадцатого сентября на ней была клетчатая рубашка цвета хаки, которая восхитительно подчеркивала ее формы, на шее – серебряное ожерелье с прыгающим дельфином.
На письменном столе Дафны Мэтьюз стоял маленький пластмассовый Чарли Браун, держащий в руках табличку: «Доктор у себя – 5 центов». На подставке, рядом с горой разноцветных папок, стоял заварочный чайник, на нем были изображены переплетенные виноградные лозы с нежными голубыми цветами. Ее офис на девятом этаже был единственным во всем здании, где не воняло промышленными дезинфицирующими средствами и не возникало ощущения, что он построен городским правительством. На окне висели настоящие занавески, а собрание рекламных плакатов на стенах свидетельствовало о ее любви к английским пейзажам и картинам импрессионистов. На углу стола, противоположном тому, где приютился телефон, стояла красная керамическая лампа с латунными ручками. С полочки из небольшого магнитофона лилась мелодия Вивальди. Она приглушила музыку, развернувшись на своем стуле, и улыбнулась. Казалось, в комнате посветлело.