Александр Козлов – Елена Глинская: Власть и любовь 1 (страница 2)
Василий самодовольно усмехнулся:
– Править людьми – как зверей диких приручать. Надобно в страхе их держать, да редкий раз куски им лакомые бросать. А иначе загрызут, косточки не оставят.
– Стало быть, усмиришь любого зверя? – она взглянула на него и, незаметно от придворной свиты, вложила свой тонкий пальчик в его горячую ладонь.
Великий князь утонул в пучине ее глаз…
Морозным днем 21 января 1526 года Москва ликовала, приветствуя новую великую княгиню. Колокола звонили, пушки гремели, и толпы кучковались вокруг Кремля и по берегам Москвы-реки, чтобы увидеть юную избранницу государя. Никто точно не знал, сколько ей лет – может, шестнадцать или меньше, – но это никого не волновало.
Навстречу Елене Глинской вышла вся блистательная свита Василия III – гордые и надменные отпрыски именитых княжеских родов. Но взгляд Елены, словно притянутый магнитом, остановился на Иване Телепневе-Оболенском. Высокий и статный, с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом голубых, как топазы, глаз, он стоял один с непокрытой головой, и ветер развевал его густые светло-русые волосы. В нем чувствовалась внутренняя сила, скрытая под маской учтивости и благородства.
Их взгляды встретились, и невидимая, но ощутимая волна томительного напряжения пробежала между ними. Эта волна стала предвестницей бури, которая вскоре разразится в сердце юной княжны и всколыхнет весь московский двор.
– Кто сие? – спросила Елена у стоявшей рядом боярыни Агриппины, стараясь сохранить невозмутимый вид.
– Мой брат молочный – Иван Федорович Телепнев-Оболенский, – слегка покраснев, ответила боярыня Челяднина. – Он, княжна, славный и чтимый боярин при дворе.
Елена кивнула, делая вид, что удовлетворена ответом. Но в ее сердце уже зародилось предчувствие, что этот человек сыграет в ее судьбе не последнюю роль.
А жизнь тем временем текла своим чередом, не обращая внимания ни на людские драмы, ни на политические катаклизмы. Где-то там, в сырых казематах московского Кремля, влачил свои дни Михаил Львович Глинский, дядя Елены, расплачиваясь за ошибки прошлого. Митрополит московский Даниил уговорил Василия III сделать красивый политический жест, который мог бы укрепить его авторитет среди иностранных держав, – проявить милосердие к изменнику. Суровое сердце государя смягчилось, и он согласился на снисхождение. Хотя великий князь и не смог полностью простить Михаила Глинского за попытку предать его доверие и вернуться на службу к польскому королю Сигизмунду, он все же оставил его в живых, под неусыпным надзором стражи.
После свадьбы Елены и Василия минул год, наполненный придворными церемониями и приемами иностранных послов. Елена, снедаемая тягостными мыслями о заточенном родственнике и руководимая родственной заботой, решилась на отчаянный шаг – вымолить у мужа свободу для дяди.
– Василий, свет очей моих, пощади дядюшку Михаила Львовича, – просила она, искусно изображая любящую жену. – Пусть он и оступился, но ведь кровь-то наша, родной он теперь нам человек. Молю, пощади!
Василий, несмотря на свой суровый нрав, унаследованный от матери Софьи Палеолог, не смог отказать горячо любимой супруге.
– Быть по сему, – произнес он наконец, – но цена за его свободу будет высока.
Для освобождения Михаила Глинского потребовалось поручительство трех знатнейших русских бояр и огромный залог – пятнадцать тысяч рублей, достаточный для снаряжения целого войска. Кроме того, сорок семь виднейших бояр дали «двойную поруку», обязуясь в случае побега Михаила Глинского выплатить еще пять тысяч рублей в казну Московского княжества. Представители знатных боярских родов Шуйских и Бельских согласились участвовать в «двойной поруке» под сильным давлением лично Василия III.
– Что ж, – вздыхали бояре, – за родню приходится в поруку идти. Бог с ними, с этими деньжищами, лишь бы потом сие безумство не обернулось для нас бедой.
Так Михаил Львович, некогда опальный князь, вновь обрел свободу благодаря заботам своей племянницы. Никто тогда еще не догадывался, что судьба не единожды сведет всех этих людей, за него поручившихся, и что история Глинского при дворе Московского великокняжества только начиналась.