Агустина Бастеррика – Нечестивицы (страница 15)

Я продолжаю её разглядывать. Она обладает величием белого оленя, изображённого на витражах. Могла ли она быть тем самым силуэтом, который скрывался среди деревьев? По её платью и коже медленно скользят маленькие солнечные круги, просачивающиеся сквозь зелёную листву. На её живот приземляется стрекоза. Я прикрываю себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от радости: уже много лет я не видела ни одной стрекозы и думала, что они вымерли. Я замечаю сквозь крылья, сквозь эту прозрачную архитектуру, через этот хрупкий собор, как дыхание странницы становится ровным, хотя и замедленным. Она излучает свет, будто не от мира сего. Я чуточку приближаюсь, и стрекоза улетает, а странница лежит всё еще без сознания. Пахнет испарениями и грязью, но преобладает запах чего-то сладкого и острого, как лазурь ясного неба, как синева драгоценного камня. Что-то способное окутать тебя, очаровать, разорвать на части от удовольствия. Это – рай на краю пропасти. Я должна оставить её. Она кажется мне идеальной кандидаткой в избранные или Просветлённые, но боюсь, она вот-вот умрёт, потому что в её дыхании чувствуется мучительная вибрация, возможно, она полна греха, заражающего изнутри. Я осторожно подхожу, чтобы отрезать кусок мухомора. И тут она открывает глаза.

Первые мгновения она меня не видит. У неё кружится голова, или она сбита с толку; кажется, её взор затуманен. Я замираю, затаив дыхание. Поняв, что я слишком близко, почти касаюсь её, она отползает, отдаляется и глядит на меня, открыв рот, а потом тихо вскрикивает. Я кладу два мухомора в карман моей туники и встаю. И сразу же убегаю, не дав возможности последовать за мной.

Сегодня похороны Младшей Святой. Ходят слухи, что Полные Ауры плевали слюной и пеной, часами тряслись, одержимые словами, непонятными остальным. Говорят, что Ясновидицы перевели подземные послания огненных муравьёв. Им знакомо сияние, красное мерцание их миниатюрных тел. Значит, они видели некие знаки, поэтому Сестра-Настоятельница и послала меня за грибами. А Он сообщил нам эту новость рано утром. Поведал о ярких птицах и внезапно выросших экзотических цветах. И объявил нам, что на небе были вспышки и что врата распахнулись для приема Младшей Святой. Затем распорядился, чтобы похороны состоялись сегодня днём. А Лурдес заметила, что знаки указывают на то, что это следует делать на закате, потому что это символ заката и, следовательно, смерти. У неё хватило наглости сказать такое, торжественно объявить банальную новость.

Лурдес умело руководила подготовкой. Но мы её ненавидим. Температура воздуха вдруг упала, и, вдыхая серый промозглый воздух, мы собирали цветы, насекомых, перья, листья. Экзотических цветов не нашли, сколько ни искали. Лурдес потребовала собрать плоды с деревьев в саду. Мы принесли мало, в основном кислые. Ведь лучшие фрукты и овощи отбирают для посланниц света, а прочие идут на прокорм скоту (где он – мы не знаем). Козье молоко тоже пьют только они. Яйца, которые так ценятся, едят только Просветлённые, потому что у многих яиц желток и белок имеют цвет крови или чёрной жидкости, а немногие здоровые яйца – сокровище исключительно для Просветлённых (однако даже таких яиц, о которых судачат служанки, мне не довелось увидеть).

Сестра-Настоятельница позволила Лурдес войти в кладовку, где издавна хранились консервы и специи, ещё с тех пор, как тут жили монахи, поклонники ложного Бога, фальшивого сына, неправедной матери, – те, кого некоторые из нас слышат по ночам. Сестра-Настоятельница строго нормирует провиант. Мы испекли пироги с грибами и устроили пир из того скудного, что у нас было. Помололи кофейные зёрна, почти чёрные, переливающиеся на свету крошечные зёрнышки удовольствия. Некоторым оказался в новинку опьяняющий, шероховатый аромат, ведь они прежде не пробовали кофе.

Приготовив всё как надо, мы привели себя в порядок. Несмотря на холод, с наслаждением и радостью помылись, благо служанки снабдили нас дождевой водой, а не водой из ручья безумия. В такой особенный день вода должна быть чистейшей и без осадка. Сквозь мокрые ночные рубашки угадывались тощие тела, торчащие рёбра, как у меня. Столько лет голода неизбежно оставляют следы и знаки страданий. Несколько дней назад я постирала свою ночную рубашку в ручье безумия, чтобы удалить чернильные пятна с пояса, где прячу ручку, которой пишу эти слова.