Юлия Федотова – Враг невидим (страница 45)
Понятно, что после таких слов бедная девушка вообразила ужасное: будто бы Норберт Веттели внезапно сошёл с ума от пережитых невзгод и в самом деле пошёл бродить по Гринторпу без одежды и обуви. Хотела бежать на поиски, к счастью, опоздала — он сам вышел ей навстречу, в здравом уме, твёрдой памяти и тёплом свитере. Но Эмили уже была настроена очень решительно, просто так успокоиться не могла и напоила его горячим вином с пряностями и апельсиновой корочкой. Кстати, против такого лечения Веттели даже не думал возражать и назавтра отправился к няне без малейших признаков какой-либо хвори.
…Утро было тихим и зимним. Над заснеженными крышами вились дымки. Солнце ещё не встало, и свет в окнах гринторпских домиков казался особенно жёлтым, тёплым и уютным на фоне окружающей предрассветной синевы.
Миссис Феппс любила, чтобы он являлся к ней спозаранку, на чашку какао. Сама она всегда поднималась затемно и к его приходу успевала испечь медовых плюшек по старинному гринторпскому рецепту, передающихся в семьях из поколения в поколение. Беда в том, что за долгие столетия в традиционный рецепт, тот самый, что кухарка графа Эльчестера, по преданию, обманом выманила у брауни, постепенно вкрадывались неточности, возникали разночтения, и в результате, сколько семей было в Гринторпе, столько и рецептов медовых плюшек. При этом каждая гринторпская хозяйка свято верила, что именно её рецепт является единственно подлинным, а соседки просто ничего не смыслят в кулинарии.
Миссис Феппс в этом плане не была исключением и, угощая своего новообретённого воспитанника, всякий раз приговаривала: «Кушай, кушай, мой милый. А то где ты ещё съешь настоящую гринторпскую плюшку? Эта росомаха Делия представления не имеет, как их правильно печь! Не удивлюсь, если она кладёт в тесто олеомаргарин, с неё станется. А уж в том, что она не удосуживается выбрать вишнёвый мёд и бухает какой попало, даже не сомневаюсь!» Под «росомахой Делией» няня разумела школьную повариху.
Положа руку на сердце, Веттели не видел большой разницы между няниными и «росомахиными» плюшками — и те, и другие были выше всяких похвал. Но вслух он об этом, понятно, не говорил, просто ел, кивал, дипломатично мычал «угу» и думал о том, как прекрасна бывает временами жизнь. А миссис Феппс, сняв запорошённый мукой передник, присаживалась рядом и самым обстоятельным образом докладывала о событиях, произошедших в Гринторпе за неделю: кто женился, кто родился, кто, не дайте боги, помер, у кого опоросилась свинья, у кого прохудилась крыша, какую девушку с каким парнем стали замечать, и к чему это может привести — в таком духе. Обычно Веттели слушал нянины рассказы вполуха, хотя, не без удовольствия. Деревенские подробности его мало занимали, и проблемы гринторпцев казались незначительными и забавными, но возникало чувство близкой сопричастности к незнакомой мирной жизни. Он никак не ждал, что война и здесь сумеет до него добраться.
— Ещё новость — у соседки, Ханни Пулл… От неё муж ушёл лет пять тому назад, она вернула девичью фамилию, а то была Родрикс… — сколько Веттели помнил свою няню, она в своих рассказах никогда не умела обходиться без лишних подробностей. — Так вот, в понедельник, под вечер, её брат вернулся с войны. А ведь его считали давно убитым, и бумага о том пришла. Ошиблись, наверное, может, перепутали с кем. Ханни поначалу так рада была, а теперь плачет: брат сам не свой, на себя не похож. Видать, тяжко пришлось бедняге, совсем его жизнь поломала. Сам бледный, страшный, и ведёт себя будто помешанный: в глаза не глядит, днём на улицу ни ногой, ставни отворять не позволяет, сидит у себя в комнате, как сыч, к еде почти не притрагивается. А как солнце сядет — он из дому и бродит, бродит где-то часами, в темноте. Окликнешь — буркнет что-то, будто незнакомый, а ведь по соседству рос. И что такое с парнем стряслось? Может, ты знаешь, тоже ведь воевал? Конечно, он, Хантер Пулл, и прежде не был душой общества, но и от людей не шарахался…
— Что?! — Веттели чуть не подавился непрожёванным куском плюшки. — Как-как его звали?!