Юлия Федотова – Последнее поколение (страница 98)

…Да, это было больно. Настолько, что молчать невозможно, и он орал молитвы, истово, как самый настоящий монах. Он знал, что выдержит. И знал, что квандорцы поверили его словам. Если бы не поверили — совсем другие приспособления пошли бы в ход. А сейчас это была лишь формальная проверка, так, для очистки совести. Полицейские видели в нём божьего человека, и обращались соответственно: пытали без унижения, старались не повредить жизненно важные органы, не изуродовать, и вообще, свести к минимуму следы. Не хотелось им, видно, чтобы по территориям, подконтрольным Священному Квандору, оплоту правой веры, расхаживали монахи с битыми мордами… Конечно, умереть можно и от боли, но это случается не так уж часто. Во всяком случае, он, Эйнер Рег-ат, им такое удовольствие не доставит, пусть не надеются…

— Имя?

— Геп Ирш-ат!

— Имя?!

— Г…геп Ирш-а-ат! А-а, чтоб…упасли Создатели ваши души-и!!!

Адъютант Тапри однажды уже присутствовал на допросе с пристрастием. И не просто присутствовал, а участвовал, можно сказать. К делу был приставлен — полы подтирать. Это ещё в Круме было, пытали тогда набарского шпиона. Мучили страшно, кровища брызгала во все стороны, моча текла, и ещё что-то гадкое… И всё равно, не столько за ним Тапри подтирал, сколько за самим собой. Рвало его отчаянно, а под конец свалился без чувств. После этого начальство решило, что для серьёзной работы агард Тапри не пригоден по причине слабодушия, и перевело его из следствия в конвойную службу. Для любого другого человека это было бы серьёзным ударом: снижение социального статуса, уменьшение пайка, отсутствие перспектив карьерного роста. Но юный агард был только рад перемене. Потому что долго, долго ещё стояло перед его глазами перекошенное нечеловеческой мукой лицо, звучал в ушах дикий крик, и чудился повсюду густой, кислый запах чужой крови и собственных рвотных масс…

А то ведь набарец был! Шпион! Враг!

Он до последнего не верил, что с господином цергардом Эйнером так поступят. И даже когда уже началось — не сразу поверил, потому что тот долго терпел молча. В том смысле, что не кричал, а просто громко читал молитвы. И когда ему под ногти загоняли иглы, и когда растянули на «ложе правды». До электрошока дошло — тогда закричал, конечно, человек не может себя контролировать, когда через тело его пропускают ток в триста сорок хогов — но всё равно, не так жутко, как тот набарец.

Наблюдатель Стаднецкий — в то час он не чувствовал себя доктором Гвейраном, и вообще, ничего общего не желал иметь с окаянным Церангом, с этим омерзительно диким и жестоким миром — опытным глазом биолога видел и умом понимал: ничего смертельного с Эйнером не происходит. Ну, не умирают от этого ни люди, ни церангары, разве что болевой шок случится. Пытают пленного «монаха» чисто для проформы, просто потому, что так заведено и в инструкциях каких-нибудь прописано. Только смотреть на это спокойно всё равно невозможно было. А приходилось. Большее, что он мог себе позволить — это свободной рукой зажать рот агарду Тапри. Такие бешеные, отчаянные глаза были у мальчишки, что Вацлав испугался, как бы тот не наделал беды.

— Тише, тише, спокойно, — шептал он ему в ухо почти беззвучно, не дай бог, заметят, услышат палачи, что «молчальники» разговорились!

Тапри дрожал и, не осознавая, что делает, грыз чужую ладонь. Хотелось вскочить, закричать, что-то сделать, как-то прекратить весь этот кошмар… Но пришелец удерживал его с такой нечеловеческой силой, что он потрепыхался немного, и бессильно обмяк, замер неподвижно, только слёзы катились из глаз, но он не стыдился, потому что не замечал их, терзаемый чужой болью. «Ох, не место парню в разведке, ох, не место! — думал Эйнер с запоздалым раскаянием в те короткие моменты, когда вообще был способен думать. — Спасибо, Гвейран рядом, иначе…» На этом мысль всякий раз обрывалась, что было бы «иначе» — представлять не хотелось, и без того тошно…

Сколько длилась пытка, он не знал — в такие моменты теряется ощущение времени. Запас молитв кончился, пришлось пойти по второму кругу, божественные слова выплевывались, как грязные ругательства. Иногда приходил в себя Сногр, тогда они встречались взглядами, и цергард Эйнер видел тихое злорадство в глазах соотечественника. А может, это ему только казалось, слишком плох был регард, чтобы испытывать какие-либо чувства, кроме боли. Потом Сногр вдруг умер, и Эйнер порадовался за него, почти позавидовал — хоть кому-то в этом мире стало легче.