Юлия Федотова – Опасная колея (страница 70)

— Тоже верно, — вынужден был согласиться Роман Григорьевич. — В егеря меня могли взять, да сам бы я не пошёл. В егерях выше шестого класса не поднимешься, и то ближе к старости… Знаете, папенька, мне кажется, что ни делается, всё к лучшему. Одного боюсь: вдруг то, что случилось ночью, станет повторяться часто? Так ведь и дом может однажды не устоять!

— За двадцать три года случилось первый раз, — возразил отец. — Ты не женщина, натура у тебя уравновешенная — с чего бы повторяться ему? Не морочь себе голову, лучше поспи ещё часок… И честно признайся, пока не поздно, ты точно не против моей женитьбы? Одно твоё слово, и…

— Отец мой! Я уж и имя для будущей сестры подобрал, а вы на попятную?!

— А если родится брат? — рассмеялся тот.

— Ох, только пожалуйста, не называйте бедного ребёнка Акакием, — пробормотал Роман Григорьевич уже в полусне. — Лучше пусть будет Ардалион. Это я ещё смогу пережить!

Сказал так, и заснул окончательно, оставив Григория Романовича в полном недоумении. «Откуда такие мысли? — удивлялся тот. — Акакия какого-то выдумал! Я уж и забыл, что имя такое есть на свете!»… Того не знал немного чуждавшийся света боевой генерал Ивенский, что любимого дедушку его избранницы звали именно Акакием, а бабушка по материнской лини, к слову, была Яздундоктой. Тем более, не мог знать этого Ивенский-младший. А поди ж ты, как совпало! Случайно ли?

Наутро Тит Ардалионович сказался здоровым как бык, хотя по виду его в это бодрое утверждение трудно было поверить. По виду же Романа Григорьевича нельзя было даже с уверенностью судить, жив ли он вообще. В таком состоянии они и явились на службу.

Господин Иванов, он же Ларцев, заглянувший в кабинет осведомиться, как продвигается следствие, сначала удивлённо воззрился на новых сослуживцев, потом спросил с тревогой:

— А что слышно, не ходит ли нынче по Пальмире тиф, или, упаси боже, холера?

Агенты переглянулись, озадаченные столь неожиданным вопросом.

— Специально мы не интересовались, но кажется, нет, — ответил Ивенский.

— Хочется верить, — мрачно молвил Ларцев и поспешил ретироваться.

— И зачем приходил? — недоумённо пробормотал Роман Григорьевич, глядя ему вслед. — Неужели Особая Канцелярия ведает ещё и эпидемиями? Для чего же тогда санитарная служба введена? Прав был этот старый зануда Понуров — никакого порядка в стране!.. Удальцев, если вас не затруднит, выгляньте в коридор, не болтается ли там без дела кто-нибудь из нижних чинов?

— Болтается! — оповестил Тит Ардалионович, высунув нос за дверь. Там, на скамье у стены, дремал в ожидании приказаний упитанный ефрейтор.

— Прекрасно! Дайте ему денег… сейчас… — Роман Григорьевич извлёк кошель. — Вот. Пусть живо слетает в булочную и в бакалею, купит свежего калача и какой-нибудь колбасы. Поедем с вами нежить допрашивать.

Нельзя сказать, что Удальцев что-то понял, нельзя сказать, что к способу передвижения упитанного ефрейтора был применим глагол «слетать», но поручение он, так или иначе, исполнил. Доставленный калач оказался так хорош, что по дороге господа агенты обгрызли у него горячую верхнюю корку — приятно по морозцу! На варёную колбасу они не позарились, показалось, что с душком. Правильно показалось. Это ефрейтор, шельма, сэкономил, выкроил своим ребятам на пряники.

— Копчёную надо было брать, — тревожился Роман Григорьевич. — Вдруг не понравится?

К счастью, осиротевший понуровский домовой был неразборчив: и калач объеденный смолотил в один присест, и колбасой не побрезговал. И допрашивать его не пришлось — исчез. Но не бесследно.

Едва Тит Ардалионович успел протянуть разочарованно: «Эх, вот это да-а! Накормили, называется!..» как в полутёмной комнате сделалось заметно светлее — окна, мгновение назад плотно зашторенные, вдруг сами собой оказались открытыми.

— Странно, — удивился Ивенский, машинально выглянул во двор, и тут же испуганно отпрянул. — Нет, это не странно, это с ума можно сойти! Может, я всё-таки сплю до сих пор?!

Куда только подевались косые, по форме похожие на пустынные барханы сугробы, наметённые за ночь злой вьюгой? За окном, насколько позволял обзор, была видна только серая, промёрзшая до трещин земля да голая мостовая с застывшими потёками помоев, лишь на крышах сараев чуть поблёскивал налёт инея. Ни белого пятнышка нигде, ни снежинки!