Юлия Федотова – Опасная колея (страница 124)
— Тьфу! — рассердился Роман Григорьевич. — Прекрати выть! Где ты видишь разбойников, когда мы из полиции? — потом ещё подумал: «Хоть и трус мужик, а видно, честный, не вор, если ему барские деньги доверены». Спросил уже мягче. — Говори, что это за место?
Тут мужичонка успокоился, приободрился — и сразу засуетился, захлопотал.
— Ай, ай, барин, ай, ваши благородия! Да вы ж прозябли совсем, закоченели, болезные! Скорее в сани полезайте, там полость медвежья есть! Что ж вы по зиме так худо одемши? А место — оно известно, какое место, Муромский тракт он и есть. До самого Мурома сорок вёрст, а тут неподалёку постоялый двор, вмиг вас туда домчу!.. Ах, да что ж такое делается, как же вас угораздило? Разве можно по нашим муромским лесам зимой, да без ладной одёжи? Ложитеся, ложитеся тесней, ваши благородия, а я вас укрою…
Он был человеком дорожным, знал, как выглядят замерзающие. Он их уложил, упаковал, и всю дорогу без умолку трещал, мешая уснуть. За полчаса пути успел доложить всё про свою тяжкую жизнь, про шумную супружницу Акулину, про трёх сыновей, четырёх дочерей и непутёвого зятя, про опасности здешних дорог, и про то, что с начала месяца творятся на Руси дотоле невиданные безобразия — разгулялась нечисть да нежить, и управы на неё никак не найдут.
«Началось царствие Кощеево, — думал Роман Григорьевич вяло, слушая про кикиморок, что вечерами, людей не хоронясь, шастают по избам и всячески пакостят, про злобных обдерих, из-за которых и в баньке-то стало не попариться — так и норовят угару напустить, про леших-шатунов, озорующих средь зимы, и про огненного змея, что в Тамбовской губернии через трубу украл из избы молодуху (про то даже столичные газеты писали!). И ещё думал: «Хороший мужик Емельян Бабкин, хоть и трус. Надо дать ему сорок семь рублей, пусть порадует семейство дорогими гостинцами…» Почему именно сорок семь, откуда такое число? Этого Роман Григорьевич объяснить уже не смог бы — его неудержимо клонило в сон.
Но он всё-таки сумел удержаться где-то на грани сна и бодрствования. А Тит Ардалионович не удержался, заснул. И тотчас же рядом с ним объявилась Екатерина Рюриковна. Она лежала рядом в санях, гладила его пальцем по лицу и тихо нашёптывала что-то невнятное, но очень, очень ласковое. Он как раз собрался признаться ей в вечной любви, но тут его встряхнули за плечо, совсем не ласково, а наоборот, больно.
— Тит Ардалионович, что же это вы удумали спать? Разве можно на таком морозе? — будто издали донёсся сердитый голос Романа Григорьевича. — Вставайте скорее, приехали!
Постоялый двор был хорош — считался самым богатым в здешней округе. Для лошадей здесь были устроены длинные тесовые навесы на толстых столбах, и кормили их не только сеном, но и дорогого овса, по желанию хозяина, могли задать — всегда имелся в запасе. Для людей имелась просторная изба с лавками вдоль стен и русской печью, пышущей благодатным жаром. Здесь же стоял и обеденный стол — в хозяйстве имелась своя стряпуха. Из общего помещении несколько дверей вели в отдельные комнатки: одну занимал бобыль-хозяин, другие сдавались внаём проезжающим.
Надо сказать, хозяин этот был большой плут. Чуть не доезжая до его постоялого двора, размещалась почтовая станция, где он же числился смотрителем. Станция была захудалой. Конюшни при ней имелись неплохие, и почтовые лошади содержались добросовестно, (чтобы начальство не гневалось) но внутреннее помещение вечно пребывало в беспорядке. В