Владимир Суворов – Тень Железного клыка (страница 17)

– Теперь он почувствовал вкус, – сказал Серов тихо. – И уже не остановится.

 В тот вечер в селе снова пораньше задвинули засовы да по закрывались на крючки. Женщины перестали выходить на улицу, как только темнело, дети уже не играли во дворах как раньше.

 Мужики и то опасались в одиночку ходить по ночам.

 Но никто из них не видел, не слышал, не чувствовал – где тот, который творит все это.

 А он, возможно, проходил мимо, серый, не заметный словно тень, и улыбался, глядя, как в каждом доме, раньше, чем обычно зажигается свет.

 А утром, двадцать третьего апреля, в дежурной части зазвонил телефон.

 Дежурный снял трубку и десять секунд побледнел.

– Товарищ капитан… Вас срочно вызывают на Алма-Атинскую.

– Что там? – Серов остановился, глядя на дежурного.

– Говорят… убили женщину. И, кажется, ребёнка.

 Серов замер, сжимая ремень на груди.

 Внутри всё оборвалось.

 Началось.

 Капитан Серов добрался до улицы Алма-Атинской за 7 минут – «Волга» милиции летела сквозь утреннюю прохладу, под колёсами трещал гравий.

 Двор жилого дома был пуст. Только у подъезда стояла скорая – красный крест на белом кузове выглядел слишком ярко на фоне еще серого неба.

 Дежурный врач, худой мужчина с мешками под глазами, курил прямо под навесом. Увидев Серова, быстро затушил сигарету.

– Вы следователь?

– Да. Что у вас?

– Двое. Женщина и молодая девушка. Мать и дочь, как говорят соседи.

 Подъезд пах сыростью и мылом. На площадке второго этажа находились двое, санитар с носилками и медсестра.

 Дверь в квартиру была распахнута. На косяке – бурые подтеки.

 Серов вошёл, стараясь дышать ртом.

 В квартире стояла тишина, только часы на стене тикали – «тик-так, тик-так» – будто издеваясь над тем, что здесь времени больше нет.

 В прихожей следы крови тянулись полосами, уходя в комнату.

 Там – два тела. Женщина средних лет, полная, в ночной сорочке, животом вниз. Рядом – худенькая девушка лет двадцати пяти, на полу, словно пыталась отползти.

 На обеих – десятки колото-резаных ран. На шее – пустота.

 Головы лежали отдельно – аккуратно, почти симметрично, будто их положили специально.

 Кровь впиталась в половики, в обои, стекала в щели паркета.

 Запах – тяжёлый, липкий, как металл и сырость вместе.

 Старший опер Платонов, приехавший немного ранее, стоявший у окна, тихо сказал, не поворачиваясь: