Никита Демидов – Туша (страница 6)
А на следующий день, все кроме сестренки, которая отмывает грязную посуду, отдыхают. Даже мама и та не занята готовкой, она лежит себе преспокойно на диване рядом с отцом и то и дело, сонно потягивается, или зевает, не успевая порой прикрыть ладонью своего рта.
С таким же нетерпением ожидал, и я того самого момента, когда руке моей вернется былая подвижность и каково же было мое разочарование, когда это наконец произошло.
Да разве же это рука?! – криком спрашивал я самого себя, разглядывая этот мерзкий отросток. Я никак не мог успокоится и все всматривался в свою ладонь, хоть мне и противно было до тошноты от этого зрелища.
Рука моя, или то, что ощущалось мною как рука, представляла собой нечто чудовищно крупное. В обхвате она, пожалуй, была не меньше моей талии в былые времена, и вся не то чтобы лоснилась жиром, а подобно какому-то обрюзгшему, кожаному небу, изливалась им этаким дождем, не падающим на землю, а стекающим по облакам в неизвестном направлении. То была натуральная гусеница, мерзкая и отвратительная, небывало огромная и самое страшное, что она была только частью моего тела.
И как такое могло произойти? Я хоть убей не мог вспомнить, чтобы с моим телом происходили подобные перемены, такие чудовищные изменения, какие я, точно бы заметил. Но необходимо было как-то подняться с кровати и рассмотреть незнакомца, лежащего мертвым рядом со мной уже долгое время.
Я лежал на спине и мне было достаточно перевернутся на бок, чтобы как следует рассмотреть комнату. Нащупав край кровати, за который я тут же и ухватился, я со всею силою напрягся и чуть-чуть сдвинул свою огромную тушу в сторону. Нет, повернуться на бок не получится, для этого потребуется вторая рука, – пришло мне в голову, но ждать я более не мог. Мне казалось, что труп этого неизвестного может послужить ключом к разгадке тайны, частью которой я по неволе стал. Я дернул со всей силы и свалился на пол. В нескольких метрах от меня, на спине, закинув назад голову, лежал тот самый покойник. От увиденного зрелища я закричал. Мертвец смотрел на меня широко раскрытыми глазами, которые по-прежнему блестели, как-то горько усмехаясь перекошенной набок челюстью. Было в этом лице нечто исконно мертвое, все черты его как-то не вязались с жизнью, своей бросающейся в глаза искусственностью. А может с мертвыми всегда так? Я стал перебирать лица виденных мною ранее покойников, но этот мертвец выбивался из общего числа, каким-то особенным глянцем своей мертвенной кожи. Он будто бы никогда и не был живым, – думалось мне, и мысль эта ввергала меня в безнадежное и бесконечное смятение.
Пораженный этой его удивительной, вне жизни и смерти находящейся внешностью, я даже не разглядел в этом лице знакомых черт. Но загнанный в угол и лишенный всего, кроме возможности созерцать, я постепенно стал узнавать в покойнике очень близкого мне человека. Этот нос, от переносицы идущий тонкой, прямой линией; густые брови, приподнятые будто бы от удивления; какого-то томного разреза глаза, держащиеся открытыми лишь благодаря неимоверному усилию воли; пухлые губы, небольшого рта, с чуть опущенными вниз кончиками, все это кого-то напоминало мне. В этих чертах была вся наша порода. Так очевидно выглядел мой отец в молодости, такого же типа лицо было и у моей сестры, смягченное чем-то от матери, и по женскому более завершенное и целостное.
И тут я все понял. Мысль поразительная, простотой своей и в то же самое время фантастичностью, мысль чудовищная и противоестественная свалилась мне на голову подобно небесам. Покойник был моей точной копией. Вылитый я, вплоть до родимого пятна на правой щеке.
Кто это такой, черт возьми? Что это за дурацкие шутки? – спрашивал я самого себя, спустя время, потребовавшегося мне на то, чтобы прийти в себя после всего этого. В жалком положении моем, выбора практически не было, оставалось лишь размышлять о том, кто это, и что он тут делает, но думать я боялся, было страшно даже начать. Все и так было ясно, я умер, и на полу лежало моё тело. Но откуда же этот мой внутренний голос. Я не мог ошибиться, потому как узнавал его. Это был мой голос, такой приятный и размеренный, словно принадлежащий умудренному жизнью человеку. Именно им я проговаривал слова при чтении, заслушиваясь порою до пренебрежения к повествованию. Все это оставалось непонятным, словно меня против воли загнали в какую-то фантасмагорию, в бред сумасшедшего человека, в качестве наказания за какое-то неслыханное преступление.