Константин Калбанов – Шелест 4 (страница 52)

Сближаясь с ними я пустил «Булаву» в лакея находившегося чуть в стороне. Он рухнул не издав ни звука. Пол стука сердца, и боевое плетение влетело в голову второму. Они даже не успели толком обойти карету, чтобы поглядеть, что там случилось. Дьяк уже вышел на мостовую, когда упал и кучер.

Вешняков сообразил, что дело пахнет керосином, и даже атаковал меня «Огненным копьём», осыпавшимся по моему щиту беспомощными всполохами. Я уже знал и объём его вместилища, и то, что защитного амулета у него нет. Поэтому был готов и на бегу ответил «Шквалом», пустив плетение по узкому фронту, благодаря чему увеличивалась дальность атаки и мощность заряда. «Панцирь» снесло без труда, а остатки Силы отбросили противника на пару сажен. После чего ослабленная «Булава» довершила дело.

Когда подбежал к нему, тот лежал без сознания. Но доверяться этому я не стал и отправил его в беспамятство. Не забыв при этом использовать на него «Лекаря». Зачем мне собеседник мающийся сотрясением мозга. Забросил тело на плечо, как мешок морковки, и побежал прочь, пассивки мне в помощь.

Хм. А может обзавестись уже нормальными узорами. Ведь всё равно есть один, а значит для развития дара мне в любом случае понадобится стартер. Хотя-а-а, на фоне того, что на меня, по сути, не действует «Повиновение» и блокирующее зелье, быть может обойдусь и без пинка животворящего.

— Как себя чувствуете, Никита Васильевич?

Я и не думал его связывать. Зачем? В том, что в драке он мне не соперник, никаких сомнений. Силой же давить, он даром не вышел. Сбежать не получится. И он это так же понимает. Вон, сел на бревно у которого лежал, на очередном московском пустыре, да почесал в затылке.

— Благодарю, я в порядке, Пётр Анисимович. Что с моими слугами?

— Ничего страшного. Наверное уже оклемались и вас ищут. А может и стражу уже всполошили. Не важно. Я о чём с вами поговорить-то хотел, Никита Васильевич. Мне известно, что покойный князь, Дмитрий Григорьевич, умышлял против великой княгини Долгоруковой. И даже едва не преуспел в этом.

— Это вы убили его светлость?

— Увы. Не успел. Очень хотел. Вот не поверите, был уже готов ударить, но кто-то меня опередил.

— Князь Долгоруков.

— Да какая разница. Считайте, что я.

Дьяк посмотрел на меня внимательным взглядом, но при этом с такой непроницаемой мордой-лица, что и не поймёшь, поверил или нет. Впрочем, это и не важно.

— И чего вы хотите от меня.

— Вот, правильно, что вы не отрицаете причастность покойного князя к покушениям на великую княгиню. Я это к чему, Никита Васильевич. Если у его наследника та же дурная мысль в голове засела, вы уж вразумите его, что если он даже косо посмотрит в сторону Марии Ивановны, то я его порешу. Уж на этот-то раз, никого вперёд себя не пущу, и лично оторву ему башку. А за одно и вам, Никита Васильевич. И, да, вы живы, только ради того, чтобы вразумить молодого оболтуса. Вот собственно говоря и всё, что я хотел вам сказать.

Вообще-то не всё. Сегодняшняя моя ночь посвящена дьякам. И намерения по отношении к ним у меня совершенно одинаковы. Ну да, так и есть, Вишняков обзавёлся своим «Поводком». Я бы его грохнул прямо сейчас. Вот, как-то не страдаю всепрощением, и ничуть не сомневаюсь, что он причастен к похищению моей сестры. Но дьяк занимает при молодом князе то же положение, что и при его батюшке, а потому не мешало бы узнать его позицию по отношении Марии, ну и не приписывают ли они мне убийство Дмитрия Григорьевича. Убить же, я его теперь могу в любую секунду.

Глава 13

— Два румба вправо! — отдал команду кормчий перекрикивая завывающий в вантах ветер.

Мне щедро плеснуло в лицо холодными солёными брызгами, и я непроизвольно протёр его замёрзшей ладонью. Благодаря плетениям выведенным в быстрый доступ и пришедшим на смену обычному набору в пассивках, я чувствовал ветер и понимал, что исходя из этого приказ отдан верный. Именно так и следовало бы поступить, чтобы не подставиться под удар волны, а подняться на неё и перевалить через гребень. Но вместо этого я переложил доверенный мне румпель влево.

— Ты что творишь, йакорь тебе в седалище! Ветер, м-мать! — взревел Савелий Спиридонович.