Константин Калбанов – Кроусмарш (страница 95)
Вообще все прошло на удивление просто. Он добрался до стены и, не имея иной возможности, просто прыгнул с нее в ров, сейчас до краев заполненный водой, хотя обычно ее там было едва ли вполовину. Затем был забег по незнакомой местности. Дороги он не знал – он просто придерживался северного направления, помня о том, что земли людей расположены где-то в той стороне.
С рассветом он нашел какую-то рощицу и там позволил себе отдых, предпочтя, пока не выйдет в открытую степь, передвигаться по ночам. Как он ни устал, но все же проспать весь день ему не удалось: проснулся уже после полудня и стал осматриваться по сторонам. Рощица, которую он выбрал в качестве прибежища, была расположена не очень удачно, так как совсем рядом проходил довольно большой тракт. За время, что он наблюдал за ним, мимо прошло как минимум три каравана, и то, что за весь день никто не устроил в рощице привала, было просто удивительным, тем более что здесь брал начало ручей с кристально чистой и холодной водой. Он меньше удивлялся бы, если знал, что от этой рощицы до очередного городка было не так уж и далеко, а потому останавливаться здесь не имело никакого смысла.
Пережидая день, он решил несколько пополнить свой арсенал и, так как другой возможности не имел, решил пойти самым простым путем, а именно – смастерить пращу, благо особого материала она не требовала, а камни в достаточном количестве имелись на берегу ручья. Оторванный лоскут от одного из плащей вполне подошел для изготовления самой пращи. Делов-то: сделать петлю на одном конце, при помощи которой лоскут крепился к руке, второй конец, остававшийся свободным, просто брался в руку, а в сгиб лоскута укладывался камень.
Снарядив пращу, он коротко взмахнул оружием и метнул камень в примеченную ветку. Результаты его порадовали, хотя он в последний раз пользовался ею много лет назад. Тогда ему нужно было убрать одного клиента, но приблизиться к нему не получалось – слишком серьезная была у него охрана, – с арбалетом же не больно-то походишь по городу, а праща не привлекала ничьего внимания, тем более что полностью умещалась в кулаке. В общем, заказ он тогда выполнил успешно, череп клиента не выдержал соприкосновения с камнем, а он, оставаясь незамеченным, просто удалился с того места.
Закончив с пращой, брат Адам вернулся к наблюдению за дорогой. В этот момент по ней проходил большой караван. По всему было видно, что караван купеческий и уже весьма продолжительное время находится в пути; было это заметно и по толстому слою пыли, облепившему как повозки с животными, так и всадников, передвигающихся по сторонам обоза. Но особое его внимание привлекли две повозки с клетками, в которых находилось никак не меньше трех десятков пленников. Этими пленниками были люди, и одеты они были в привычные для него одежды, а не те, в которые их обряжали орки. Одеяние орочьих рабов было простым: длинное полотно посредине имело отверстие, в которое продевалась голова, а затем эта конструкция перехватывалась простым поясом. Эти же люди были одеты в обычные одеяния крестьян и ремесленников – выходит, в плен попали совсем недавно. Все это говорило о том, что караван возвращается из степи, а значит, Адам двигался в правильном направлении. Чтобы не плутать, он решил придерживаться этой дороги, которая, как он предполагал, должна была вывести его в степь.
Так все и вышло. Уже к исходу второй ночи он передвигался по бескрайним степным просторам. Цели своей он достиг, так как все указывало на то, что теперь он был в дикой степи, а не на территории Империи, но это таило в себе и опасность. Передвигаться по бескрайним степным просторам пешком, да еще и не зная о местонахождении источников воды, – это безумие, но иного выхода у него и не было.
Увидев с гребня возвышенности очередные заросли камыша, брат Адам облизнул шершавым языком обветревшие и потрескавшиеся губы и, переполняемый надеждой, ускорил шаг. Он взял направление на эти заросли, молясь, чтобы это не оказалось очередным озером с дурной водой, так как он был уже в таком состоянии, что мог не удержаться и напиться этой горькой и негодной в пищу «живительной» влагой, а это верная смерть.