Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 82)

Я сам вырос в ГДР. В школе нам рассказывали, что при национал-социализме имелось два сорта людей: на одном полюсе – подавляющая масса фашистов, на другом – горстка борцов за правое дело. Мы должны были чтить Вильгельма Пика, Эрнста Тельмана и Вальтера Ульбрихта[83]. Выдающиеся личности. Они были повсюду – на плакатах, знаменах, в книгах, в учебниках. Маяки и, конечно, образцы для подражания. Так нам говорилось. И каждый, кто на них смотрел, казался сам себе ничтожным. Маленьким, легко заменимым, неприметным колесиком в механизме, который приводит в движение большую историю.

Когда у нас в стране произошли кардинальные перемены, мне было десять. С одной стороны, перелом в жизни миллионов людей, с другой стороны – открывшиеся новые возможности, в том числе и возможность взглянуть на многое по-новому. Позднее я попытался как-то осмыслить для себя произошедшие перемены. Я мысленно возвращался к своему прошлому в ГДР, размышляя о своей роли в те годы. О роли своих родителей и всех тех людей, которые меня окружали. Лейпциг был «городом-героем» – городом, жители которого не захотели больше приспосабливаться и стали движущей силой событий, приведших к краху ГДР (независимо от того, как лично каждый для себя оценивает время, прошедшее от осени 1989 года до объединения Германии)[84]. Я понял, что в жизни всякого наступает момент, когда он должен принять для себя важнейшее решение: открыто высказывать свое мнение независимо от того, насколько это мнение отличается от общепринятого, и невзирая на все возможные последствия. Или нет.

В какой-то момент я задался вопросом: а как все это было при национал-социализме? Действительно ли никого больше не было, кроме малой горстки борцов? И какой была тогдашняя молодежь? Может быть, и среди них находились всё же такие, кто не принимал тогдашнюю господствующую систему, сотканную из принуждения, ненависти, антисемитизма и фашизма, пусть даже это неприятие объяснялось одной-единственной простой причиной – нежеланием подчиняться миру взрослых? Я изучил материалы, касающиеся «Пиратов Эдельвейса»[85] и «Свинг-югенд»[86], но не нашел следов того, что и в восточных землях имелось нечто похожее. Причина могла заключаться в отношении западногерманских историков, сопоставимом с отношением к «Пиратам Эдельвейса», которые вплоть до конца 1970-х гг. рассматривались скорее как простые хулиганы, чем как противники режима. Неформальные группы юношей и девушек, объединившихся в банды, плохо соотносились с образцами, главенствовавшими в авторитарном государстве рабочих и крестьян.

Лейпцигский историк Саша Ланге, которому я хотел бы, пользуясь случаем, выразить глубочайшую признательность, открыл для меня в конце нулевых невероятную картину жизни молодежи в моем родном городе во времена Третьего рейха. Его научные исследования, связанные с лейпцигскими бандами, сначала просто восхищали меня, потом заразили, а потом вдохновили на то, чтобы дополнить эту фактографическую панораму субъективной перспективой. Мне хотелось наполнить историю жизнью. Их историю.

Стихийная оппозиция. Разношерстная оппозиция. Молодые люди, отвоевавшие себе в городе свое пространство. Те, для кого свобода открыто говорить и выражать свои мысли была важнее всего остального. Те, кто встречался в разных местах, выглядящих сегодня почти так же, как и восемьдесят лет назад, хотя тогдашний мир был совсем другим. В большинстве своем это были самые обычные, нормальные молодые люди, которые часто действовали спонтанно и давали выход своему жизнеощущению. Которые следовали зову сердца и уже потому не были мелкими, легко заменяемыми «винтиками». Они стали значимыми. Независимо от того, как они, возможно, сами ощущали себя – большими или маленькими.

Ни в одном другом немецком городе в конце 1930-х годов не было такой многочисленной, разветвленной сети неформальных групп, которые вышли на улицы, демонстрируя неповиновение «государственной линии». Как следует из имеющихся документов, в период между 1937 и 1939 годами эта сеть включала в себя 1500 юношей и девушек. Гитлерюгенд и полиция поначалу не справлялись с ситуацией и оказались не в состоянии остановить этот процесс. Движение ширилось и занимало все бо́льшее пространство, нанося чувствительные удары по государственным молодежным структурам, что в конечном счете привело к ответной реакции, вылившейся в жесточайшие массовые преследования. Начались судебные процессы по обвинению в государственной измене и попытках свержения власти. Участники движения оказались в тюрьмах или были отправлены на перевоспитание в специально организованные по этому случаю исправительные колонии для несовершеннолетних. Эта протестная молодежная культура существовала сравнительно недолго и не могла сокрушить нацистский режим. Но она являет собой пример того, что и при национал-социализме было достаточно много людей, не в последнюю очередь молодых, которые критически относились к окружающей их политической реальности, ставшей нормой. Причем происходило это уже на ранней стадии, когда нацисты еще только-только пришли к власти, задолго до Второй мировой войны и Холокоста. Именно этим лейпцигские банды отличаются от других оппозиционных молодежных групп Германии. Им хватало мужества открыто демонстрировать свою «инаковость», отклоняющуюся от общей линии поведения. Решиться на такое было наверняка нелегко. Но возможно.