Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 2)

– Ну, такой здоровый парень. Такого трудно не заметить, – гнул свое комиссар.

Я понял, кого он имеет в виду. Но признаваться не стал. Пальцы взяли тлеющий окурок и стряхнули пепел. Потом комиссар основательно затянулся тихо потрескивающей сигаретой, вперил в меня свой взгляд и резко повернул настольную лампу, направив мне в лицо луч света, от которого я непроизвольно зажмурился.

– Генрих Умрат? Как насчет него?

– Встречались. Но знакомы шапочно, – сказал я, стараясь держаться по возможности невозмутимо. Не мог же я от всего отпереться, тем более что в данном случае речь шла о моем соседе. Сигарета опять была отправлена в пепельницу, откуда вылетела искра, как будто в табак случайно попало немного пороха.

– Где? – спросил комиссар и, видя, что я замешкался с ответом, добавил: – Где встречались?

– Да на улице, – сказал я. – Просто на улице.

Свет от лампы слепил глаза. Я приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы защититься.

– Просто на улице, значит, – повторил за мной комиссар, и я понял, как по-дурацки звучал мой ответ. У меня запершило в горле, и я с трудом сдерживал кашель, ерзая от напряжения на стуле. Комиссар постукивал зажигалкой по столу, будто отбивая ритм какого-то медленного марша. – Ну а когда вы встречались, о чем вы разговаривали? – спросил он после паузы.

– Что вы имеете в виду? – переспросил я. Голос мой прозвучал резковато. Дальше все пошло как-то стремительно. Комиссар поднялся, ухватил меня за руку, прижал мою ладонь к столу и принялся колотить по ней зажигалкой, короткими, жесткими движениями, как будто ему нужно было настрогать щеп от полена. Не веря своим глазам, я смотрел на треснувшую кожу и кровь и снова на кровь, серебряная свастика дубасила по моим костяшкам, и тут подступила боль. Я кричал и кричал, совершенно перестав уже владеть собою. Какими бы толстыми ни были тут стены, мой рев наверняка был слышен даже на улице. Безуспешно пытался я высвободить руку из тисков. Извиваясь всем телом, я дергал и дергал, но шансов вырваться не было. Наконец полицейский отстал от меня. Я прижал поврежденную руку к груди, накрыв ее второй. От кровавого мягкого месива под здоровой ладонью шел жар. Но на этом все не закончилось. Следующий прилив боли настиг меня слева. Толстые пальцы схватили меня за ухо и принялись вертеть его, тянуть с такою силой, что в голове все хрустело и трещало. Я взвизгнул, охваченный слепой паникой, забыв на какое-то мгновение, кто я и где нахожусь. Мучитель мой был настоящим зверем.

– Я что, по-твоему, тупица? – кричал комиссар мне в искореженное ухо. – Тупица, да? – повторял он снова и снова.

Я пытался как-то увернуться от него, но без результата. Я был слишком маленьким, слишком слабым и чувствовал себя слишком несчастным. Все вместе было ужасно унизительным.

– Тупица, да? Тупица, да?

Он сказал это раз десять, двадцать, а может быть, и больше. Когда я снова пришел в себя, я обнаружил себя лежащим на полу. Я зашелся в кашле. Комиссар сидел на своем месте. Он подтянул к себе телефон, который до того скрывался где-то в полумраке стола, и теперь что-то тихо говорил в трубку. Моя левая рука выглядела ужасно. Правой я ощупал ухо. На секунду, в затмении, мне почудилось, будто оно исчезло. Я затих. Мне хотелось, чтобы этот дурной сон развеялся, когда я поднимусь на ноги.

Охранник, который привел меня сюда, вошел в кабинет без стука. Сначала я увидел в проеме двери его лицо, потом – башмаки, и ничего больше. Черные подошвы переминались у меня перед носом.

– Давай вставай! Отведу тебя в твою будку.

Я сел. На удивление легко. Но когда я принял вертикальное положение, у меня перед глазами замигали огоньки, как у сломанного семафора. Стены скособочились. Чтобы не упасть, я ухватился за первую попавшуюся под руки опору. Это оказался воротник охранника.

– Но-но, – сказал охранник и слегка поддержал меня. – Не балуй. Шагай на выход.

Я потерял всякую ориентацию и был совершенно без сил. Я дал себя вывести, как последний покорный баран. И если на короткое мгновение у меня еще мелькнула надежда, что «на выход» означает «на свободу», то эта надежда тут же улетучилась. Несколько коридоров, несколько пролетов лестниц, и вот я уже в камере.