Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 18)

– Знакомая картина, – отозвалась Жозефина, помолчав. – Великое молчание, у нас дома то же самое. Но все равно тебе есть чему радоваться. Мои-то родители боготворят национал-социализм. – Она рассмеялась, но смех ее был каким-то безрадостным и тусклым. – Это им помогает.

Я уже собрался было уточнить, что она имеет в виду, но Жозефина не дала мне задать вопрос.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом. А что, если тебе вступить в гитлерюгенд и делать только минимум необходимого? Лично я действую по такому принципу. – Она рассмеялась и как будто немного оживилась. – У нас в отряде вообще никакой дисциплины, сплошной разброд. У других бывает иначе.

Громкий «плюх» прервал наш разговор. Эдгар свалился в воду, поединок закончился. Эдгар вынырнул, отфыркиваясь, – изо рта и ушей разлетались брызги, как будто он превратился в фонтан.

– Ну не знаю, – сказал я. – Дело не только в этом. У нас в школе вообще… – Я посмотрел на Жозефину. «Продолжай», говорили ее глаза, потемневшие от сгустившихся сумерек. Я задумался. Потом все же продолжил: – Началось все с учителей. Один за другим они стали исчезать. Года три назад. Я тогда не придал этому особого значения. Как-то не задумывался. Меня это не касалось. По крайней мере, напрямую не касалось. Но потом дело дошло до учеников. Некоторым приходилось несладко, одному из моих лучших друзей доставалось по первое число. Его звали Пауль, Пауль Зелигман, отличный парень. В детстве мы с ним чего только не вытворяли, бегали, например, по домам и замазывали глиной звонки, ну и всякое такое, понимаешь? А по пятницам я чуть ли не каждую неделю у них обедал! – Я замолчал. Остатки дневного света растворились на горизонте, уступив место ночи, сверкавшей черным мрамором. Каждую секунду в небе у нас над головой появлялись сотни новых звезд. Лицо у Жозефины было совершенно спокойным, и я решил рассказать ей все.

– Он был евреем, и потому, считай, вне закона. Второсортная личность. Самой гнусной была вся эта мелюзга из «Юнгфольк»[25]. Знали, что Пауль никогда пальцем не тронет человека в форме, тем более что он был старше. И вот однажды они облили его скисшим молоком. Вылили прямо на голову. Посреди школьного двора. Под радостные вопли собравшихся. А я стоял рядом.

– И что было потом? – спросила Жозефина.

– Пауль убежал. Я не мог осуждать его за это. На следующем уроке он отсутствовал. На другой день тоже не пришел. Я отправился к нему, но мне никто не открыл. Только через несколько дней соседи рассказали по секрету, что Зелигманы уехали за границу. Похоже, готовились уже давно.

Хильма с Эдгаром выбрались из воды, мокрые как губки, хоть отжимай. Посторонние слушатели мне были не нужны, и я закруглил разговор.

– Ну вот и все, – сказал я. – Вот так я, наверное, и запомнился Паулю. Как я стою и ничего не делаю. Полным идиотом.

Жозефина достала из пачки новую сигарету, зажгла ее и протянула мне. Получился такой поцелуй. Мое сердце распирало от волнения, как распирает от воздуха какой-нибудь цеппелин. Мы сидели и курили.

– Все в порядке? – спросила Хильма.

«Да не совсем, – подумал я. – Хотя, с другой стороны, очень даже в порядке».

Я кивнул. Жозефина промолчала, слившись со светом ночи.

Ясное ночное небо не принесло прохлады. Предложение Хильмы развести костер было дружно отвергнуто. Даже те, кто долго плескался в воде, отказались. Но и без костра нам было уютно, и я наслаждался этой картиной, как мы лежим на траве при тусклом свете звезд, подхватываем песни вслед за Эдгаром и рассказываем друг другу всякое разное. Эдгар, как мне казалось до сих пор, невеликий оратор, не умолкал, развлекая нас своими историями. Запасы их были поистине неисчерпаемыми.

– Молодежная встреча коммунистов в Лейпциге в 1930 году! – сказал он. – Вы себе не представляете, что там творилось! В то время как все вокруг праздновали день рождения Гитлера, мы чествовали своих героев на Аугустусплац. Эрнста Тельмана[26], ну и других, сами знаете. Я, тогда еще совсем мелкий, сидел на плечах у отца. Впереди нас, позади, вокруг – толпы! Десятки тысяч! Вся площадь, все боковые улицы, всё было забито! Никогда я не видел такого количества народу в одном месте. – Эдгар расставил руки, будто пытаясь объять необъятное. Голос его звучал возбужденно. – А потом у Нового театра выставили красные флаги. Полиция ринулась на площадь и прямиком к отряду ротфронтовцев[27], державших оборону при флагах. Ротфронтовцы уже тогда были запрещены. Сутолока началась несусветная, как в разворошенном муравейнике. Сумасшедший дом! Я сидел торчком у отца на плечах и докладывал со своего наблюдательного пункта обстановку, хотя разобраться в происходящем было практически невозможно. – Эдгар устремил взгляд вдаль, и я живо представил себе его десятилетним мальчишкой. – Ну вот. И тут раздались выстрелы. И крики, крики, творилось что-то невообразимое. Весь город перебаламутило. Мы как-то сумели выбраться из этой заварухи. Потом выяснилось, что были убитые. Два парня из Берлина и, как говорили, несколько полицейских, из тех, что открыли огонь. После этого мой отец стал осторожнее. Коммунистические марши окончательно запретили.