Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 12)

Вернувшись домой, я ожидал, что получу выволочку. Начитавшись запрещенной литературы, воодушевленный разговорами на все эти запретные темы, я думал, что огонь бунтарства, опаливший меня изнутри трепетным пламенем, будет явственно виден всем окружающим и вызовет недовольство. Но я ошибся.

– Если ты считаешь, что теперь так надо наряжаться… – только и сказала мама. Мысли ее были где-то в другом месте. Отец вообще никак не отреагировал.

Но были другие, кого мой новый наряд не оставлял равнодушным. Я научился обходить стороной гитлер-югендовцев, если шел один. Вместе с тем благодаря моей новой одежде я чувствовал себя полноправным членом дружеского сообщества, с которым я теперь сблизился. Генрих выдал мне одну из своих старых клетчатых рубашек, чтобы у меня было что-то на смену. Рубашка висела на мне мешком. Хильма ушила мне ее по размеру.

А еще был Пит. Беззубый вампир. Я почти забыл о нашей недавней встрече. Но в один прекрасный день я увидел его сидящим вместе с другими на ступеньках церкви. Невозмутимый, хмурый, он возвышался монументом, утверждавшим его право на присутствие здесь. Я протянул ему руку.

– Харро. Кажется, мы уже встречались.

– Пит.

Рука, которую я пожал, была из той же наждачной бумаги, что и его голос. Как и его глаза, в которые я теперь смотрел.

Я предпочел сесть от него по возможности подальше.

– А мы как раз говорим о походе, – сказала Хильма. – Мой брат все никак не может забыть, как жил в палаточном лагере под Любшюцем. Этого лагеря уже нет, года три как нет, но само место еще существует. Мне хочется туда. Я только что предложила.

В голове у меня что-то щелкнуло. Я вспомнил статью в «Иллюстрированной республиканской газете», которую издавал Рейхсбаннер и которую раньше читал мой отец. Я был тогда еще маленьким, и воинственные картинки на первой полосе притягивали меня к себе как магнитом. Частенько я открывал шкаф, в который мой отец складывал газеты.

Мне было, наверное, лет девять-десять, когда я прочитал о вылазке коммунистов на природу где-то под Лейпцигом. В памяти всплыл целый веер фотографий, сопровождавших текст: люди, греющиеся на солнце в шезлонгах или сидящие на траве, занятые разговорами, и островерхая палатка с навесом-козырьком, в которой могло поместиться человек двадцать, не меньше, настоящий дворец. Конечно, я мало что тогда понял. Но если в те годы все это никак не соотносилось с моей жизненной реальностью, то теперь тогдашние картинки вернулись ко мне запоздалым ярким эхом.

– А что произошло три года назад? – спросил я, хотя уже и сам догадывался, что услышу в ответ.

– Что-что, – сказала Хильма и прочертила каблуком линию на земле. – Как обычно. Полиция, штурмовики, эсэс явились скопом и все сожгли.

– Твой брат там тоже был?

Хильма кивнула.

– Он любит поговорить о тех временах, наш Конрад. Только о том дне ничего не рассказывает.

Повисла пауза. Даже движение транспорта на Конневицком перекрестке, шум от которого обычно был слышен и тут, у церкви, на несколько мгновений как будто остановилось.

– Ну здорово! – сказал я, чтобы заполнить тишину. – Я с вами. Смогу, наверное, и палатку добыть. Нужно будет только договориться с родителями.

Пит, сидевший на другом конце ступенек, затянулся сигаретой и с шумом выпустил дым из ноздрей. Он даже особо не пытался скрыть, что мои слова его изрядно позабавили.

– Палатки не проблема, – быстро ответила Хильма, сглаживая неловкость. – Возьмем «коту»[19] моего брата. Там все мальчики поместятся. Для нас с Жозефиной есть обычная палатка. – Хильма кивнула в сторону Жозефины, которая сидела, вперившись застывшим взглядом в стволы каштанов, будто глазами сдирала с них кору. – А вот чего нет, так это припасов. Хлеб, сыр, чего-нибудь вкусненького для поднятия настроения. Можешь что-нибудь такое сообразить?

– Наверное, – сказал я. – Попробую организовать.

– Молодец! – воскликнул Генрих. – Тогда на выходных отправляемся в поход! – Он хлопнул в ладоши.

– Ну а ты как? – спросил я Жозефину.

Два голубых глаза посмотрели на меня. Пелена, застилавшая их, рассеялась, как дымок от потушенной свечи. Красные губы пришли в движение.