Хан Ган – Я не прощаюсь (страница 6)

У меня нет времени.

Другого пути у меня тоже нет.

Нужно идти.

Идти, чтобы…

…жить.

Нить

А я все ещё не могу спокойно спать.

И не могу нормально есть.

И мне трудно дышать.

Люди бросили меня из-за этого образа жизни, но я продолжаю так жить.

Прошло лето, когда мир без конца не давал мне покоя. Жара миновала, и можно не валиться на пол бессильной, можно не принимать постоянно холодный душ, чтобы избежать солнечного удара.

Между мной и миром зарождается прохладная грань. Я достала рубашку с длинными рукавами и джинсы, воздух на улице больше не напоминает горячий пар, и я шагаю по обочине дороги в свою забегаловку. Я всё ещё не готовлю, а ем лишь один раз в день. Просто я не в силах вспоминать то время, когда я готовила для всех и мы ели все вместе. Но постепенно рутина возвращается. Я так же не встречаюсь с людьми и не беру трубку, когда звонят, но зато начала проверять электронную почту и сообщения. На рассвете я сажусь за стол и пишу. Каждый раз с самого начала – прощальное письмо.

Ночи становятся длиннее, а дни – холоднее. В начале ноября, впервые после переезда, я вышла прогуляться за домом по аллее, усаженной деревьями ярких красно-оранжевых осенних оттенков, сияющих на свету. Прелестное зрелище, но у меня, кажется, часть мозга, отвечающая за чувство прекрасного, либо умерла, либо «висит на последнем волоске».

Одним утром землю слегка покрыл первый иней, захрустевший под моими кроссовками. Листья размером с детские лица уносило сильным ветром. Внезапно оказавшиеся голыми стволы чинар[5] стали облезать. Из-за этого когда-то и появилось их корейское название – «поджим»[6].

Утром где-то в конце декабря, когда я получила сообщение от Инсон[7], я гуляла по той аллее. Уже почти месяц стояла минусовая погода, так что все лиственные деревья окончательно облетели.

«Эй, Кёнха».

В окошке сообщения мелко отображалось моё имя.

Я впервые встретилась с Инсон, когда окончила университет. В издательстве журнала, куда я устроилась, мы обычно сами делали фотографии – без помощи профессиональных фотографов, но когда дело касалось важных интервью или статей о путешествиях, мы обращались к фрилансерам и работали в парах. Тогда нужно было отправиться в поездку на три дня и коллеги мне посоветовали взять с собой девушку, чтобы было комфортнее, так что я посоветовалась с другими фотографами, которые и познакомили меня с ней. В течение трёх лет мы с Инсон ежемесячно ездили в командировки и продолжили общаться даже после ухода с работы – почти 20 лет уже – так что я довольно хорошо её знаю. Поэтому я сразу поняла, что раз она обращается ко мне по имени, значит, у неё есть какое-то срочное дело.

«Привет. Что такое?» – ответила я ей, сняв свои шерстяные перчатки.

И я уже собиралась было надеть их обратно, пока ждала её ответа, как она тут же написала:

«Ты можешь сейчас приехать?»

Инсон жила не в Сеуле. У неё не было ни братьев, ни сестёр, а мать родила её где-то в сорок лет, так что ей пришлось рано пережить её смерть. Восемь лет назад она вернулась в деревушку в горной местности на Чеджудо[8] присматривать за матерью, а через четыре года потеряла её. Однако Инсон осталась жить в том доме. Раньше мы с ней часто приходили друг к другу в гости, вместе готовили еду, разговаривали о разном. Но как только мы оказались на разных концах страны, мы стали намного реже видеться. А потом как-то и вовсе два года не встречались. В последний раз я её навещала прошлой осенью. У неё был обычный каменный дом, покрытый досками, и единственное, что она изменила, это обустроила туалет внутри дома. Я остановилась у неё на четыре дня, она познакомила меня с её попугайчиками, которых она завела за два года до этого, после похорон. Один из них уже мог проговаривать простые слова. Большую часть времени мы проводили во дворе, на другом конце которого расположилась мастерская. Она срубила целое дерево и сделала из него стулья без каких-либо верёвок или связок, что помогло ей заработать. Достав прошлогодние замороженные тутовник и клубнику, она заварила кислый пресный чай в своей деревянной печи и попросила меня попробовать посидеть на стульях. Чай мне по душе не пришёлся, а пока я его пила, Инсон, словно мастер из какой-то документалки, успела переодеться в джинсы и рабочую форму, собрала волосы, заложила карандаш за ухо и начала измерять доски, прочерчивая линии отреза.