Филипп Арьес – История частной жизни. Том 5: От I Мировой войны до конца XX века (страница 3)
Вот такова эта книга, результат весьма субъективного выбора. Мы предпочли предвосхитить возможную критику, так как университетский мир, хоть и наследует ученым-клирикам прежних веков, не знает ни милосердия, ни снисхождения. Заканчивая введение, напомним мысль Жоржа Дюби, высказанную в «Предупреждении» ко второму тому этой серии: «Читателю не стоит рассчитывать на то, что он найдет здесь завершенное полотно. То, что ему предстоит прочитать, всего лишь незаконченный набросок, усеянный множеством вопросительных знаков».
ГЛАВА 1
ГРАНИЦЫ И ПРОСТРАНСТВА ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ
Антуан Про
Частная жизнь — это не естественная данность, существующая с начала мира; это историческая реальность, по-разному строящаяся определенными обществами. Нет какой-то частной жизни, существующей в раз и навсегда сложившихся рамках, есть лишь набор определенных человеческих действий в постоянно меняющихся границах между частным и публичным. Понятие «частная жизнь» имеет смысл лишь при сопоставлении с жизнью публичной, и ее история — в первую очередь история ее определения. Как во французском обществе XX века эволюционировало разграничение этих двух сфер? Как менялось содержание понятия «частная жизнь» и в каких пределах она распространялась? Итак, история частной жизни начинается с определения ее границ.
Эта проблема тем более важна в связи с отсутствием уверенности в том, что в разных социальных средах разграничение частного и публичного понималось одинаково. В случае с буржуазией Прекрасной эпохи вопрос ясен: эти две сферы разделяет стена. За этой спасительной стеной скрывается семья, и частная жизнь эквивалентна семейной. Сюда относятся деньги, здоровье, нравы, религия. Родители, желающие выдать замуж дочь или женить сына, «наводят справки» о семье избранника у нотариуса или кюре, потому что известно, что принято скрывать какого-нибудь непутевого дядю, сестру-туберкулезницу, беспутного брата, а также размеры ренты. Жорес так ответил депутату-социалисту, упрекнувшему его в торжественном первом причастии дочери: «Дорогой коллега, вы можете поступать со своей женой как вам угодно, а я нет». Тем самым он указал четкую границу между своей общественной деятельностью и частной жизнью.
Разделение частного и публичного делалось на основе строгих предписаний. Баронесса Стафф, например, детально описывает их: «Чем меньше знаешься с соседями, тем большего уважения в глазах окружающих заслуживаешь…» «В вагоне или любом другом общественном месте воспитанные люди никогда первыми не заводят разговоров с незнакомцами…» «Не следует обсуждать свои личные дела с друзьями или родственниками в присутствии посторонних»[3]. В буржуазном жилище, будь то квартира или дом, существует четкая граница между помещениями, предназначенными для приема гостей, и личными «покоями». По одну сторону — то, что семья считает «презентабельным» и допустимым показать посетителям, по другую — то, что хозяева предпочитают скрывать от нескромных взглядов. Семья как таковая не проводит время в салоне: когда приходят гости, дети туда не допускаются, и семейные фотографии там неуместны, уточняет баронесса Стафф. И вообще, кто попало туда не пройдет. У каждой светской дамы есть свой приемный день — таких дам в Невере в 1907 году 178[4], но чтобы нанести ей визит, нужно быть предварительно ей представленным. Таким образом, гостиные — это промежуточное звено между жизнью частной и жизнью публичной.
Если частная жизнь буржуазии во времена Прекрасной эпохи отделялась от публичной, то в других социальных кругах дела обстояли иначе. Условия жизни крестьян, рабочих, городских мещан не позволяли им прятать от чужих глаз свою жизнь. Прогуляемся вслед за Жан-Полем Сартром по улицам Неаполя[5]: «В первом этаже каждого дома находится множество комнат, выходящих прямо на улицу, и в каждой из них живет семья. <…> В этих комнатах протекает вся жизнь их обитателей — здесь они спят, едят, работают. Улица <…> привлекает их. Они выходят из дома из соображений экономии — чтобы не жечь электричество, чтобы подышать воздухом и, мне кажется, из естественной потребности побыть среди людей. Они выносят столы и стулья на улицу или сидят на пороге, наполовину снаружи, наполовину внутри, и вот в этом „промежуточном“ мире происходят важнейшие акты их жизни. Для них не существует понятий „внутри“ и „снаружи“, улица является продолжением их комнат, с их мебелью и домашними запахами. И с их историями. Улица является естественным продолжением комнаты. <…> Я видел вчера супружескую пару, обедавшую на улице, в то время как младенец спал в колыбели рядом с кроватью родителей, а старшая девочка делала уроки при свете керосиновой лампы. <…> Если женщина заболевает и лежит (весь день) в постели, это происходит на глазах у прохожих и соседей…».