Дмитрий Емельянов – Тверской Баскак (страница 73)
На лице женщины все еще лежит сомнение, а я, не дожидаясь ее согласия, командую своим.
— Давайте, парни, заносите раненых в землянку и сундук мой прихватите.
Это мой личный сундук. И в нем, кроме всего прочего, лежат две спиртовые лампы. Их точно хватит, чтобы хорошо осветить небольшое помещение.
Соскочив с седел, бойцы бросились выполнять мой приказ, а ведьма, слегка ошарашенная моей самоуверенностью, молча отошла в сторону.
Она так отстраненно смотрит на все происходящее, что мне приходится встряхнуть ее.
— А ты что застыла?! Давай, показывай куда нести!
В крохотном помещении жарко и душно. Очаг посредине краснеет раскаленными углями. Две лампы стоят на деревянных колодах, освещая топчан с лежащим на нем раненым бойцом. На очаге кипит котел с водой, резко пахнет кровью и сухими травами. Этот запах перебивает все остальные, даже режущий поначалу запах затхлости и сырой земли.
Из всей моей команды в землянке я один. Сижу молча в углу и наблюдаю за действиями ведьмы. Поначалу она вообще никого не хотела пускать, прямо наотрез, хоть режьте ее. Я спорить не стал, а пошел на хитрость, заявив что свет-то ей кто должен наладить. Только после этого она пропустила меня в свою землянку.
Зажженные лампы настолько ее поразили, что она уже ничего не смогла сказать, когда я демонстративно уселся в углу. Дальше она уже действовала так, словно меня тут нет. Скинула свой балахон, стянула волосы в пучок, и я увидел, что был прав. Это никакая не старуха, а совсем молодая женщина, почти подросток. Она вскипятила воду, сыпанула туда каких-то трав и этим раствором промыла раны. Тщательно осмотрела тела и выбрала того, за кого возьмется первым.
При этом она все время что-то то ли напевала, то ли читала какой-то заговор, я не понял. При всех своих новых лингвистических способностях ни слова не разобрал, зато поразился, когда она развернула сверток и положила рядом с собой, я бы сказал, вполне себе настоящий хирургический набор. Отточенный нож из черной бронзы, пару крючков, иголку и моток суровой льняной нити.
Дальше операция пошла почти по всем современным понятиям, за исключением белых халатов и полного отсутствия стерильности. Весь антисептик заменял ей раствор трав и ее еле слышный наговор.
У первого из груди торчал обломок стрелы, и она, сделав надрез, первым делом аккуратно удалила обломок. При этом довольно быстро и ловко связала порванные кровеносные сосуды. Крови натекло немало, но все же гораздо меньше, чем могло бы быть при такой повреждении.
Потом она зашила рану, наложила сверху мазь из толченой травы, замешанной на каком-то масле, и замотала опять прежним куском окровавленного полотна, по причине полного отсутствия какой-либо другой ткани.
Покончив с одним, она взялась за другого и закончила с ним так же деловито и споро, как и с первым. Когда она перевязала третьего, я поднялся, а девушка, повернув ко мне осунувшееся скуластое лицо, произнесла:
— Теперь уходи. Я посижу с ними до утра, а с рассветом, коли не помрут, забирайте их отсюда. У меня здесь не приимный дом.
Молча кивнув, мол, согласен, я шагнул к выходу. Откинув полог, выхожу на воздух и с удовольствием вдыхаю чистый морозный воздух. Лес уже наполнен густой ночной чернотой, а на утоптанной поляне горит яркий костер.
Увидев меня, Куранбаса резво вскочил на ноги.
— Ну как ты, — он оглядел и почти ощупал меня, — не околдовала тебя эта ведьма?!
Глядя на его встревоженный вид, понимаю, что все это время этот вопрос волновал его куда больше, чем жизнь двоих стрелков, а уж тем более какого-то чужака. Успокаиваю его своим спокойным видом и тоном.
— Как видишь, нет! Все со мной хорошо, и никакая колдовская сила меня не возьмет!
— Хвала Всевидящему Тенгри, — половец молитвенно сложил ладони и на миг устремил взгляд к небу, — за заботу о благе и жизни нашей!
Ничего на это не говорю, а лишь похлопав его по плечу, мол все хорошо, прохожу к костру и сажусь поближе к огню. Куранбаса протягивает мне ломоть хлеба и капающий жиром кусок жареной птицы.
Ничего кроме хлеба я сегодня не ожидал, поэтому не могу сдержать удивления.