Дмитрий Емельянов – Тверской Баскак (страница 40)
Горят потрескивая дрова, языки пламени пляшут на войлочных стенах причудливыми тенями. Я сижу у очага в юрте Турслана Хаши, кутаясь в овчинную шубу. Сам хозяин здесь же рядом, с аппетитом начавкивая, мусолит баранье ребро. За стенами лютует февральская вьюга и мороз, но здесь у костра даже жарко и клонит ко сну.
Я сижу молча, нойон тоже неразговорчив. Его вообще не назовешь любителем поболтать. Какие мысли терзают этого мрачного монгола не знаю, а вот у меня в голове в который уже раз возник не дающий покоя вопрос.
«Раз уж я застрял в этом времени навсегда, то не пора ли мне остановиться и начать хоть как-то обживаться?»
Дело в том, что вчера мы вышли к берегу Волги, к стенам моего родного города Твери. Не то, чтобы у меня что-то дрогнуло в душе, нет! Да и эта мрачная деревушка на холме, обнесенная тыном, мало ассоциируется с той Тверью, в которой я вырос и к которой привык. Нет, дело не в этом, но тут лучше по порядку.
После взятия Коломны и смерти хана Кулькана союзное войско разделилось. Это решение приняли на совете буквально сразу же после штурма. Предложение исходило от Ярослава. Его сильно беспокоила возможность того, что его брат сможет склонить Новгород на свою сторону, поэтому он решил отправить туда своего сына Александра с частью дружины.
Бурундай, принявший командование всем монгольским корпусом, особой доверчивостью никогда не страдал, поэтому согласился только с условием, что вместе с княжеским сыном пойдет также Турслан Хаши с тысячью степных воинов. Ярослав спорить не стал и на том порешили.
Через день основные силы монгол и киево-черниговского войска двинулись на Владимир, а Александр Ярославич вместе или, правильнее будет сказать, в сопровождении Турслана Хаши повел свою дружину на Москву, Тверь и далее на Новгород. Я, уже как само собой разумеющееся, поехал вместе с нойоном.
Москва присягнула без сопротивления, а вот Тверь ворота закрыла. Тверской князь, кто-то из дальней родни Юрия Всеволодовича, бежал загодя, но городская господа решила задешево не пропадать, а поторговаться. Торг был недолог, Александр треснул кулаком по столу и заявил без обиняков. Мой наместник в городе и четверть со всего дохода! Тверичи поупирались для порядка и все же выпросили снижение дани до пятины за вычетом расходов на ополчение, ежели князь того затребует. Грозный Ярославич посверлил городовых бояр взглядом, но согласился.
Турслан Хаши слушал эти препирательства молча, мотая что-то себе на ус, а меня слова про наместника вдруг взбудоражили мыслью:
«Если уж где и пускать корни, так почему бы не в родном городе!»
Посмотрел я тогда на заросшие по самые глаза бородатые лица Тверской старшины и подумал:
«Ни дать, ни взять бандиты с большой дороги, как я с ними буду тут жить⁉ А с другой стороны, тут все такие, куда ни глянь! — Вздохнул, почесал затылок и начал прикидывать, уже по серьезному. — Если сейчас с этой монгольской лошадки не соскочить то, что меня ждет? До конца своих дней таскаться переводчиком при Турслане. Место, конечно, не самое плохое, но всю жизнь отсиживать задницу в седле и смотреть как монголы грабят и уничтожают города! Нет, что-то не хочется! Остаться тут в Твери, но кем? Быть простым горожанином в такие времена дело неблагодарное да и тоска… Ну чем я буду тут заниматься?! Ремеслом, торговлей?! А чего я умею? Ничего, только языком болтать! Значит, надо использовать те навыки и умения, что у меня есть».
Вот с этого момента и начали вертеться в моей голове всякие мыслишки. В основном вокруг слов Александра о наместнике.
«Юному князю нужен свой человек в Твери, и меня, ясен пень, он таковым точно не считает, но… Есть еще Турслан Хаши, и ему тоже нужны глаза в новом русском улусе». — Продумав об этом в очередной раз, я поднял взгляд на монгола.
Тот, обглодав кость, бросил ее в костер и потянулся за следующей. Пальцы Турслана как клещи вцепились в жареные ребра и, капая жиром, оторвали себе новый кусок. Не дав ему заняться едой, я подаю голос.
— Не хочу отрывать тебя от еды, благородный нойон, но есть у меня к тебе дело, требующее твоего мудрого решения. — За полгода в здешних условиях, я уже привык к многословию и обязательному показному выражению уважительности.