Дмитрий Емельянов – Горе Побежденным (страница 58)
Когда потрепанные остатки Бессмертных скатились в ущелье, солнце уже начало клониться к закату. Предвечерняя серость, казалось, еще больше усилила впечатление полной безнадеги и отчаяния, что разлилось над сардийским отрядом. Стараясь не смотреть друг на друга, люди еле волочили ноги и, проходя мимо раненых, не отвечали на их стоны и даже не пытались помочь. Под стать всеобщей апатии их военачальник с совершенно потерянным видом опустился на один из тюков и замер, обхватив голову руками.
Эрторий понимал: судьба визиря, потерявшего дочь царя, не завидна, но жалости к нему не испытывал. Его мучали совсем другие проблемы. Отбить принцессу не удалось! Что с ней теперь будет? Она жива? Кто те варвары, и ради чего они похитили Розу Сардии? Все эти вопросы как были, так и оставались без ответов.
Отчаявшийся аль Бакар был совсем рядом, и Эрторий не мог не заметить, как вдруг оживились глаза визиря, когда какой-то незаметный старичок что-то возбужденно зашептал тому на ухо. Магистр не слышал, что тот говорит, но визирь вдруг нервно вскочил и, схватив старика за грудки, прорычал:
— Ты уверен?
— Абсолютно, мой господин! Это Кадияр!
По знаку аль Бакара два его телохранителя метнулись к тому месту, где складывали трупы парвов, и по указанию старика вытащили из груды мертвых тело мятежного принца. Подхватив под руки, они поволокли его к визирю, и по раздавшемуся вдруг стону Эрторий понял: убийца Алкмена жив.
Этот стон подействовал на Селима аль Бакара, как живительный эликсир, и магистру было понятно почему. У неудачливого защитника принцессы появился шанс сохранить голову на плечах. Захват взбунтовавшегося сына, конечно, не заменит царю потерю любимой дочери, но теперь у визиря появился человек, на которого можно свалить всю вину. И то, что он живой, имело огромное значение. С мертвого какой спрос — отвечать все равно пришлось бы живым, и именно ему, главному визирю, а так — совсем другой разговор. Вот он, виновник, и вся ярость царя теперь обрушится на него.
Кадияра уже привели в чувство, перевязали разбитую голову, и повеселевший аль Бакар, всматриваясь тому в лицо своими большими, слегка навыкате глазами, говорил чуть ли не задушевным тоном:
— Твой отец будет очень рад увидеть тебя, Кадияр.
Не совсем еще пришедший в себя парванский принц лишь молча бросал злые взгляды в сторону стоящих над ним воинов, не понимая, как великолепный и тщательно просчитанный им план мог закончиться такой катастрофой. Он был по-настоящему раздавлен несправедливостью судьбы, и радостное злорадство визиря, казалось, его не беспокоило, а тот не мог сдержать облегчения от так неожиданно свалившегося на него спасения.
— Ты не бойся, Кадияр, никто тебя здесь не тронет. Я отвезу тебя к твоему отцу в целости и сохранности, а там ты расскажешь ему, как отдал его любимую дочь и свою сестру в руки кровожадных дикарей.
Принц вдруг резко вскинул голову:
— Каких дикарей? Ильсана по праву принадлежит мне, она должна была стать моей женой!
На губах аль Бакара появилась снисходительно-недоверчивая ухмылка.
— Да-да. Так это не твои наемники засели там на вершине? — Рука визиря вытянулась в направлении горного кряжа. — Не для тебя они так стараются?
В голове Кадияра начало проясняться, он вспомнил несущихся на него всадников, последний удар, и как-то по-детски растеряно покачал головой:
— Нет, не для меня.
Прозвучавшие слова, как и движение, были настолько искренними, что визирь даже расстроился — такая замечательная версия рушилась на глазах. Внезапно он осознал, что за всей суетой и неразберихой так и не выяснил, что же здесь в действительности произошло.
Он обвел вопросительным взглядом вокруг, словно пытаясь воскресить картину прошлого, и командир Бессмертных, воспринял этот взгляд как вопрос лично к нему. Подойдя к аль Бакару, он еле слышно подтвердил слова принца. Ему уже удалось опросил своих бойцов и других оставшихся в живых свидетелей, и те в один голос твердили, что варвары сражались с парвами и отбили у них принцессу.
Выслушав, визирь поднял глаза к небу и глубокомысленно произнес:
— Тем хуже для нас всех.