Дмитрий Емельянов – Бремя Власти (страница 32)

«Что же делать⁈ Что же делать⁈ — В каком-то задумчивом исступлении раз за разом повторяла Ирана, шагая к дальней крепостной стене. — Если ссора выйдет наружу, то Рорик, не задумываясь, убьет Ольгерда, а без него мне не отомстить им. Да что там, меня тоже, скорее всего, прирежут где-нибудь здесь. Ведьму они с собой не возьмут! Значит что⁈ Значит надо покончить со всеми ними здесь, пока у меня есть время. Но как⁈»

Она вдруг остановилась и уставилась на угол стены. Там в тени выступа из черной земли выступали две белые грибные шляпки. Этот гриб она узнала бы из тысячи, дед называл его «белая смерть», и его здесь никак не должно было быть.

«Сейчас весна, снег недавно сошел, какие грибы! — Ошеломленно Ирана уставилась на две белые точки посреди мокрой земляной каши. — Ой, непростые это грибочки, и появились они здесь не просто-так. Я спросила, и небеса дали мне свой ответ! — Она истово подняла глаза к небу. — Спасибо! Спасибо тебе, Пер многорукий, спасибо, мать Иранья! Теперь я знаю, что делать!»

Туша оленя давила на плечи, делая шаг Ольгерда все тяжелее и тяжелее. Два дня назад он и еще семеро охотников вышли вместе с Тури из ворот Истигарда и отправились на север. Вблизи города зверя повыбили и пришлось уйти довольно далеко, прежде чем вышли на след. Первого оленя они взяли вчера под вечер и разделали его сразу, а второго только сегодня уже на обратном пути.

Тури тогда взглянул на солнце, прикинул что-то в уме и заявил:

— К вечеру доберемся, если не будем терять время. — Он провел глазами по лицам охотников и, выбрав Ольгерда, мотнул головой в сторону туши. — Бери зверя и пошли. — И уже на ходу, обгоняя парня, добавил. — Как выдохнешься, скажи, заменим.

Помня ехидную улыбочку Ингварсона при слове «выдохнешься», Ольгерд решил, что скорее сдохнет, чем признается в усталости. И вот уже пять часов как он тащит эту ношу на себе, и, кажется, будто ноги налились свинцом, а сама туша потяжелела раз в сто. К счастью на глаза все чаще стали попадаться знакомые места, а это значило, осталось недолго и надо только дотерпеть.

«Пусть утрутся, — зло выдохнул Ольгерд, — Хендриксы пощады не просят».

Не сбавляя шага, Тури оглянулся назад: «Вроде все спокойно, вся восьмерка идет позади след в след». Взгляд зацепился за красное, залитое потом лицо Ольгерда, и, покрутив ус, он хмыкнул. — «А мальчонка то неплох. Есть жила».

До городища оставалось всего-ничего, и вроде бы все было тихо, но что-то смущало старого воина. Подняв глаза к небу, Тури вдруг ясно осознал, что именно это и не дает ему покоя. Тишина! Уже давно должен был проявиться шум города, а его не было. Не доносилось ни тюканье топора, ни звяканье металла, а ведь эти чуждые лесу звуки разносятся ой как далеко.

В предчувствии беды Тури прибавил ходу. Тропа под ногами запетляла быстрее, и скоро они вышли на расчищенное перед городской стеной поле. Одного взгляда на сторожевую вышку Ингварсону хватило, чтобы понять — предчувствие не обмануло, в городе что-то случилось. На башне не было стражи, а такого у руголандцев отродясь не бывало.

Встревоженный он перешел на бег, крикнув уже на ходу.

— А ну ка за мной!

Все, кроме Ольгерда, рванули вслед за старшим, а тот лишь проводил их глазами, на бег сил уже не было. Утерев пот, он обвел взглядом округу и, не увидев никакой угрозы, решил не бросать тушу, а дотащить ее до конца.

— Чего ломанулись, — проворчал он, ускоряя шаг, — сказать то хоть что-нибудь можно было.

Восьмерка охотников скрылась в воротах, когда Ольгерд еще только доковылял до подножия вала. Поднимался он долго, приходилось часто останавливаться и выравнивать дыхание. Уже перед самой воротной башней уши вдруг разорвал душераздирающий вопль. Вот теперь сомнения уже не было. Не раздумывая, Ольгерд сбросил тушу оленя на землю и рванул в приоткрытую калитку.

Первое, что он увидел, повергло его в шок. Прямо посередине площади Ингварсон держал за волосы толстую повариху-суми, а та вопила как резаная. Рядом на залитой кровью земле валялись еще трое кухонных рабов с пробитыми головами.

— Что случилось⁈ — Взгляд Ольгерда ошарашено переходил с одной страшной картины на другую.